Александр Горобец

БОСИКОМ ПО БИТОМУ СТЕКЛУ

Записки и размышления

опального главного редактора газеты

«Правда Украины»

ОКОНЧАНИЕ ВТОРОЙ ЧАСТИ + ТРЕТЬЯ, ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРКАШИ... В ТАЙГЕ

         Рассказчик, как я уже говорил, Аркаша был искусный. Но не всегда можно было вызвать его на откровенность. Потому, дабы послушать Катеринича, приходилось идти на различные уловки. Например, брать уроки игры в нарды у зэка, где он считал себя большим спецом.

         Перед самым последним походом на нары Аркаша женился. У него родилась дочь. Ему одному из всех подследственных, проходящих через нашу «хату», как я говорил выше, разрешалась переписка. Аркадий этим очень гордился. Тут он считал себя выше всех остальных. Но так получалось, что на каждые пять писем жена отвечала всего несколькими скупыми строчками. А потом она и вовсе замолчала. Казалось, бессердечный, лишенный тюремной жесткостью каких-либо человеческих чувств, он очень затосковал. Его и без того желтоватое личико стало похожим на высохший лист табака. Катеринич перестал кушать вообще, пил только один чефир. Я не раз следил за таким чаепитием и удивлялся автоматичности, с какой жил этот человек.

         Представьте себе маленького, худенького Аркашу, который по самый подбородок накрылся жестким тюремным одеялом. Спит. И это точно видно, что спит. Во сне вдруг рука тянется к камерному столику, который расположен в его изголовье, находит кружку с чефиром. Голова во сне поворачивается влево, рука подносит к губам кружку. Он делает три, четыре глотка, ставит на место кружку и спит дальше.

         Однажды, проснувшись, он сел на кровати и тупо уставился на меня.

         - Сан Саныч, ты же журналист, - уточнил. - Ты же можешь написать ей, суке, такое письмо, чтобы она завтра сюда сама прилетела.

         - Прилетит - не прилетит, - отвечал я, - не знаю, но чтобы поняла, как тебе тяжело - это, наверное, можно.

         С этого и началось. Чуть ли не через день Аркаша пристает ко мне «Ну, давай, черкани этой сволочи. Чтобы у нее в носу закрутило».

         Сажусь я с ручкой и начинаю придумывать такие слова, которые по идее должны пошатнуть и самую черствую душу. Аркаша зорко сторожит тишину в камере. Кто только заговорит, он, маленький, тут же подпрыгивает на кровати, превращается в самую злую шавку, орет, что есть силы: «Шас-с разарву в полете. Не видишь, чело век думает...»

         Мне смешно до слез, но вида не подаю, многозначительно морщу лоб, тру ручкой нос и подбородок, пишу-зачеркиваю слова. Наконец, закончив сочинение, начинаю диктовать Аркаше самые сладкие и нежные слова, которые нахожу в своем словарном запасе. Отдельных из них он никогда и не слышал, потому помногу раз переспрашивает, как правильно написать, путая при этом ударения. Со стороны это выглядит, наверное, чудаковато, аж придурошно, поскольку то из одного, то из другого угла камеры мужики отвечают сдавленным смехом. Аркаша тут же настораживается, поднимает головку с облезлым чубчиком и злобно шипит: «Ну, бараны, ну, бараны. Не даром вас в тюрьме гноят. Ничего в жизни не смыслите... Тундра!»

         Тексты иногда получаются и впрямь душераздирающие, порой, несколько напыщенные. Но главное, Аркаше они очень нравятся. До вечерней поверки, когда у него забирают почту для отправки, он по несколько раз перечитывает эти послания, мелко шевеля при этом губками. Порой, переспрашивая значение того или другого слова по много раз. Видать, его совсем не тревожит то, что если он не знает, что собой представляет в значении тот или иной парафраз, добьется ли до его сути жена, простая сельская дивчина, которую он перед очередным походом в острог соблазнил. Наверное, он полагает, что здесь важно, дабы она почувствовала, что ее Аркаша не такой уже и простофиля. Вон, какие заумные письма строчит, какие огненные и зажигательные слова для нее находит!

         Так я стал в Аркаши правой рукой. Как бы его писарем и златоустом. Вскоре с удивлением заметил, что он покрикивал на остальных, когда кто-то в обед, например, хотел на столе прихватить лучший кусочек сала. «Не тронь, - кричал как-то на молодого лопоухого подследственного, - оставь Сан Санычу. Он человек не тюремный. Ты здесь и на траве выживешь, а ему скоро на свободу...»

         В тот день, когда к Катериничу вдруг неожиданно на свидание приехала жена с маленькой дочуркой, он чуть было не расплакался. А вернулся со встречи, первое что сделал, - тайком от остальных написал мне маленькую записочку. В ней сообщил, что теперь я могу пользоваться его почтой. То есть, писать свои письма и получать ответы на его фамилию. Таким образом, я на некоторое время как бы превратился в Аркадия Аркадьевича Катеринича.

         Письма, особенно первые, тому или другому человеку приходилось писать в эзоповской форме. Дабы цензор, который внимательно все перечитывал и затушевывал те места, где хотя бы делался намек на проблемы следствия, камерную действительность, не мог ничего понять. Я начинал с того, что описывал ту или иную историю, которую этот человек хорошо знал и в которой я, Сан Саныч, был главным героем. Потом говорил, что вот нахожусь на нарах в следственном изоляторе. Человек держал письмо в руках, видел, что на конверте указывался адресант (то есть, отправитель) А. Катеринич, а текст писал, получается, А. Горобец. На протяжении текста я, как минимум, дважды упоминал свой новый, вынужденный адрес, особо подчеркивая, что писать нужно именно так - А. Катериничу. Как бы невзначай говорил, что никаких вольностей в написании адреса допускать нельзя, ибо тогда я ответ вовсе не получу. И, странное дело, многие, с кем приходилось общаться таким вот способом, очень правильно все понимали. Канал работал до самого моего освобождения. И это было форточкой на свободу, за что я искренне благодарю варнака Аркашу.

         Расположенный ко мне весьма благосклонно, А. Катеринич по моей просьбе дважды пересказывал захватывающую историю своего побега из тюремного лагеря в Сибири. Которую я попытаюсь передать ниже.

         Словом, конец восьмидесятых, начало девяностых годов застали Аркашу в очередной тюремной отсидке, в далеком таежном лагере России. Острая нехватка продовольствия на воле все заметнее отражалась и на пайке невольников. Чувствительный, проницательный Катеринич и в замшелом медвежьем углу учуял ветры перемен в обществе, истолковав их, разумеется, по-своему. Дескать, дисциплина падает, организованность силовых структур снижается, посему можно больше покуражиться, поворовать. Просто грешно в такие благословенные времена для вора отлеживаться на нарах. А поскольку до конца срока нужно было еще мотать и мотать, Аркаша твердо решил: из лагеря необходимо бежать.

         Тонкая психологическая работа началась с расспросов местных воров, как лучше и в каком направлении можно преодолеть тайгу. Глядя на тщедушный вид Аркадия, многие кривились, сплевывали и говорили, что такому сморчку не пробиться сквозь густые заросли скованные снегами и морозами. Ведь помимо климатических неудобств, путника в вечном лесу ждет множество хищников - это и рыси, и волки, и медведи-шатуны. Вывод знахарей был один - в одиночку никто не пройдет. Нужен попутчик.

         Его Аркаша вскоре тоже нашел. Это был огромный детина, кажется, с Полтавщины родом. В таежном тупике он коротал свой первый срок. Но уж сильно, похоже, страдал по свободе и готов был хоть на провода бросаться, лишь бы добиваться воли. Во всяком случае, такое было у него на словах.

         Катеринич тщательно собирал походные вещи. Раздобыл карту Сибири. За чай, полученный от брата из Киева, выменял сухой спирт. Раздобыл несколько банок консервов. Среди них была даже баночка шпротов. Особенно тщательно подбирал медикаменты. Он хорошо понимал, что от вместимости вещмешка напрямую зависела его жизнь. В тонкости подготовки побега был посвящен лишь один человек - «смотрящий», то есть, главный человек в бараке. Он из «общака», воровской кассы, добился выделения некой суммы денег, на которую один из продажных офицеров купил и занес в зону спальный мешок, компас.

         Когда все оказалось готовым к таежному переходу, будущие беглецы стали ждать непогоду. Только буря могла замести следы, сбить с толку овчарок, задержать вылет поисковых групп на вертолетах. И вот, похоже, моления Катеринича были услышаны. За окном барака разыгралась такая метель, такой бурелом, что за дверь было страшно показать нос. Вот тогда-то ночью Аркаша растолкал верзилу. «Вставай, - горячо зашипел на ухо, - уходим...»

         Но Верзила, как обзывал его Катеринич, только поднялся на локтях и снова улегся. «Ты идешь?» - спрашивал Аркаша. - «Я боюсь», - услышал в ответ.

         И Аркадий ушел один.

         Утром на поверке обнаружили: Катеринич сбежал. По тревоге подняли тревожные группы сразу в нескольких областях. Собаки взяли след, но сильный ветер вскоре сбил их с толку. Они жалобно визжали и лаяли в разные стороны. Вертолеты поднять в воздух возможности не было. Потому все усилия бросили на то, дабы разузнать, какие были планы в беглеца. Офицеры рыскали между зэками. Но все напрасно. Аркаша был хорошим спецом в конспирации.

         Когда бурелом улегся, в небо взмыло сразу несколько винтокрылых машин. Они с утра до ночи бороздили небо над верхушками деревьев. Солдаты внутренней службы простреливали чуть ли не каждую кочку, которая им казалась подозрительной. Никто, разумеется, не желал вернуть зэка в расположение лагеря живым. Стояла задача пристрелить, по возможности, труп доставить в расположение лагеря для устрашения остальных.

         Но Аркаша был неуловим. Несколько раз вертолеты с ревом проносились буквально над его головой, но еще издали заслышав мотор, он молниеносно кротом зарывался в снег под какой-нибудь сосной или елей и, лежа лицом в колючей изморози, просил Бога, чтобы сверху не разглядели его следов.

         Такое длилось три или четыре дня. Катеринич все дальше и дальше уходил от расположения зоны, и теперь у него была другая забота - не стать добычей не разъяренных охранников, а зверей. На ночь он раскладывал костер. В отблесках огня Аркаша не раз видел горящие, злобные глаза волков. Но приблизиться к огню они все-таки не решались. Еще в первый день путешествия беглец вырезал припасенным из зоны ножом длинную палку, на конце которой было несколько острых разветвлений, как у вил. Местные воры научили Катеринича, что без такой рогатины на плече нельзя отправляться в путешествие через тайгу. На спину обязательно пригнет рысь и отгрызет голову. Потому, продвигаясь по лесу или отдыхая, то ли даже ложась спать, он постоянно пытался находиться под рогатиной. Это был его как бы главный громоотвод.

         Еще он боялся случайно натолкнуться на зимнюю лежку медведя или встретить разъяренного и голодного шатуна. В таких случаях спасение одно - в мгновение ока рвануть на дерево. Но ведь и медведь, известно, лазит по стволам. Правда, преимущественно по толстым. Посему путешественник-зэк постоянно должен был, продвигаясь по вековечному лесу, иметь на примете одно-два тонких деревца, на которые можно было бы в случае опасности взметнуться. Аркаша потом признавался, что как бы все это выглядело на деле, сумел ли бы он вовремя сориентироваться, добежать до спасательного ствола, - ясно себе не представлял, но план такой в голове постоянно вертелся, а глазами варнак - беглый арестант, все время искал молодые деревья.

         Он давно сбился со счета суток, ориентируясь в тайге по компасу. Шел и шел по ранее избранному маршруту. Порой ему казалось, что это грозное, холодное безмолвие не закончится никогда. Иногда хотелось уснуть у костра навсегда и больше не просыпаться. Но уже через час или два его будил острый приступ желания получить новую порцию чефира. А, взбодрившись, Аркаша снова строил планы, он уже ждал рассвета, чтобы шагать и шагать дальше.

         Как-то под вечер он неким внутренним чувством почуял близость человеческого жилья. Ноги, кажется, сами посеменили быстрее. Так оно и было на самом деле. Вскоре ему почудился далекий лай собак. Не слыша под собой ног, Аркаша бросился вперед. Нет, это были не галлюцинации. Поднявшись на бугорок, Катеринич в ложбине увидел небольшой поселок. Над домами красиво, как писаные на картине, вились сизые дымки. У беглого варнака закружилась голова.

         Отлежавшись на бугре, успокоив сердце, зэк стал прикидывать, на какой бы дом податься. Хотелось хотя бы одну ночь провести не на снегу. Еще лучше было бы хоть на мгновение прижаться к теплой печурке, подзарядить организм энергией домашнего очага.

         Но как это сделать? Во-первых, он не знал, на какое расстояние отошел уже от тюремного лагеря. Во-вторых, ему не ведомо было то, сколько времени прошло со времени побега. В-третьих, не ищут ли его и здесь. Посему беглец понимал, что показываться на глаза людям рисково, но в дом идти нужно было все равно. Хоть на несколько часов. Он чувствовал, что без этого ему уже просто не обойтись.

         Катеринич, пока не стемнело, присмотрел крепкий, сравнительно новый дом. Над ним гуще других вился дым. Привлекало и то, что со стороны тайги в строении виднелся ход на чердак. Это обрадовало Аркашу. Теперь важно было, чтобы во дворе не оказалось собаки.

         Подождав, пока погасли последние огни в окнах, а на другом конце селения пропели первые петухи, беглый зэк, подобно зверю, вынюхивая звуки всем естеством своим, маленькой тенью просквозил к поселку. Не рискуя подобраться к дому со стороны огорода, дабы не оставить следов на снегу, он вскоре выбрался на сельскую улицу и после долгих таежных скитаний по бездорожью несколько неуверенно ступил на твердую почву натоптанной колеи. Нервно оглядываясь по сторонам, боязливо засеменил к выбранному дому. Остановившись у калитки, легонько поскреб ее. Пса во дворе, похоже, не были.

         Открыть старый, ржавый замок и забраться на чердак беглому зэку не составило особого труда. Через некоторое время он всем телом прижимался к еще теплому дымоходу. Проваливаясь в сон, Аркаша был несказанно рад тому, что отважился на дерзкий побег в одиночку. Лихие невзгоды тайги, опасность встретить на глухой тропе голодного зверя для него все-таки были лучше сидения за колючей проволокой.

         Проснулся беглец от тихого побрязгивания ведра о колодезную цепь. Было слышно, как где-то внизу тихонько завизжал коловорот: там, похоже, по утру для дома набирали воду. Сквозь рассохшуюся дверь на чердак пробивался свет зимнего рассвета. Аркаша в одно мгновение насторожился, легко поднялся и тихой кошкой неслышно подкатился к двери. То, что он увидел внизу, его ошеломило, повергло в тихий ужас. От колодца к дому воду нес крупный рыжеватый мужчина. Одет он был в китель офицера внутренней службы. В погонах, между двух просветов, отчетливо светилась звездочка майора. Катеринич понял: где-то рядом находится тюремная зона, а этот - один из тамошних начальников. «Вот это влип!» - мелькнула мысль. Кровь застучала в висках. Он подумал о том, что тут же нужно убегать. Но, немного поразмыслив, принял другое решение. Днем он не должен показываться на глаза, его сразу опознают. В этом поселке, скорее всего, живут контролеры с зоны. Зэков они слышат за версту. Лучше всего - залечь и даже не двигаться у теплого дымохода. Уходить нужно только под следующее утро, когда все крепко спят.

         Когда в следующую ночь пропели петухи, Аркаша покинул чердак и прежней дорогой выбрался из селения. Примерно через неделю он вышел еще на один населенный пункт. Это был уже большой городок. Катеринич чувствовал, что выбивается из сил. Страшно хотелось обогреться, укусить хоть корочку свежего хлеба. Но куда пойти?

         Забинтовав правую руку, пальцы которой были все в наколках, изображающих богатые перстни, и с головой выдавали его уркаганскую душу, Катеринич направился в одну из кочегарок. Там два полупьяных мужика, раздевшись до маек, забивали козла. Приняв Катеринича за своего, они угостили его салом и луком, душистым хлебом, вылили в стакан остаток вонючей водки из темной бутылки. Вскоре закоченевший с мороза гость мирно спал в теплом углу. Под утро его не стало. Пропал неожиданно, как и появился, унеся с собой и крепкий полушубок одного из кочегаров..

А еще через месяц Катеринич появился в Киеве.

         - После побега, примерно через полгода, меня поймали в бочке из-под селедки при ограблении магазина, - рассказывал Аркаша. Когда я назвал свою фамилию, в милиции не поверили. Мне заявили, что я кошу под другого. Ибо согласно данным информационной центра МВД СССР Аркадий Катеринич якобы числится погибшим в тайге. Я сдуру стал доказывать, что Катеринич - это я. А ведь можно было прикинуться кем-то другим. Поисковая машина закрутилась. И вот ко мне с Москвы приехали два полковника. Они не могли поверить, что я, бывший зэк из далекой иркутской тюремной зоны, в одиночку мог пройти через тайгу и выжить. Они привезли с собой подробную карту Сибири. Стали изучать мой маршрут. И только когда я им рассказал, как двигался, в какую сторону, полковники поняли, почему меня не поймали поисковые группы, почему я не угодил ни на одну из милицейских засад. Как это, кстати, случалось со всеми, кто пытался убежать из-под стражи в тех местах. Дело в том, что все они избирали ближайший маршрут от зоны к городам. То есть, шли на прямик. Двигались кратчайшим путем. На этом маршруте их и задерживали либо расстреливали «при попытке к бегству».

         - А ты как пошел? - уточняю.

         - А я направился в противоположную сторону. То есть, в обход, через огромную часть тайги. С точки здравого смысла это было не логично - бежать не ближайшим, а дальним путем. Слишком большой риск погибнуть в тайге. Меня примерно месяц искали, а потом - «списали». Дескать, рысь задрала или волки съели. Они, наверное, и небезосновательно, считали, что выжить в одиночку в зимней тайге, среди голодного зверья просто невозможно. Тем более пробиться к большакам в обход, по большому кругу. А я, как видишь, живой, - закончил свой рассказ отпетый зэк.

БРАКОНЬЕР ПОНЕВОЛЕ

         Наверное, довольно об Аркаше. Признаюсь, я потому так много ему уделил внимания, что люди, умеющие передать увиденное, хоть отчасти показать характеры тех, кто составляет человеческое дно нынешнего общества, редко добираются до «кучмовок» и «столыпинок». Командировок туда не бывает, поменять профессию репортера на тюремного зэка тоже почти невозможно. Потому мои коллеги в своих статьях и репортажах все больше внимания уделяют зарождающейся мелкобуржуазной и олигархической элите, бандитскому верхняку. Серые же мышки - в виде варнаков-аркаш, никому ненужны. Даже падкой на всякие остроты «желтой» прессе. И потому мы их совсем не знаем. Не ведаем, чем и как они живут за тюремными мурами. Потому, что это даже не винтики в колесе современной жизни, а обыкновенная лагерная труха. Но, замечу, очень живучая.

         Попав в помойную действительность, мне важно было самому не опуститься, не озлобиться. Вытерпеть и выжить. И этому, поверьте, помогали отчасти рассказы отпетого урки Катеринича, который в каждой своей истории демонстрировал стремление бороться за жизнь. Его пример доказывал, что, не обращая внимания ни на что, нужно было идти вперед. Идти по жизни, словно Аркаша в свое время через дремучую тайгу. Пусть и с рогатиной на плече, но с каждым шагом все дальше и дальше. Чтобы победить. Обрести свободу.

         Мне это точно помогало, ведь не мудрено было и сломаться. На что, полагаю, и рассчитывали те, кто бросал меня в застенки. Они делали все для того, чтобы я подольше побыл взаперти.

         Обжалованное адвокатами постановление прокуратуры г. Киева о необходимости содержать меня непременно под стражей месяцами не рассматривалось в Московском районном суде г. Киева. Наконец-то, 4 января 1999 года, заместитель председателя суда, пригласив в заседание всего лишь представителя прокуратуры, принял по нему решение - отказать в удовлетворении ходатайства на том основании, что не представлено доказательств неправомочности действий прокуратуры. Но как можно было сделать это, если сторона истца не была даже заслушана. О времени и месте проведения рассмотрения дела ей просто не сообщили. Полагаю, умышленно. Разумеется, чтобы не забила «гвоздей». В вердикте суда значилось - «обжалованию не подлежит».

         Вот вам правосудие, вот вам независимая ветвь власти. Сверху продолжали уверенно дирижировать моей судьбой. Спросите: кто же конкретно?

         В начале февраля 1999 года на первой полосе газеты «День» появляется снимок генерального прокурора Украины М. Потебенько. В эти дни Михаил Алексеевич посетил редакцию названого издания и ответил на вопросы журналистов. Некоторые из них касались и моей судьбы. Так чтобы всем все было понятно, в редакции газеты «День» снимок высокого гостя сопроводили такой вот подписью. Поскольку она взята в кавычки, нужно понимать, что это слова генерального прокурора: «Я сказал, что если городская прокуратура не докажет вины Горобца, мы ее разгоним».

         Что, скажите, здесь непонятного? Генеральный прокурор без ложной скромности, не стесняясь журналистов, четко и однозначно заявил, что перед прокуратурой г. Киева ставится конкретный заказ - «доказать» вину подследственного. То есть, засудить арестованного. Как видим, никакого намека на то, как это полагалось, что нужно провести объективное расследование уголовного дела. Генеральному прокурору, видите ли, давно известно, что главный редактор «Правды Украины» совершил преступление, а сотрудники городской прокуратуры не могут собрать доказательств этого откуда, позвольте, спросить это известно господину Потебенько, он что, сам лично, засучив рукава, проводил расследование? Или, как говорится, есть такое мнение.

         Как же стимулировать следователей, которые мешкают с «доказательствами вины»? Ну, конечно, пригрозив увольнением с работы. Тем, что накажут не просто одного следователя, а из-за одного подследственного разгонят всю прокуратору столицы. А это ведь сотни и сотни людей, дипломированных специалистов.

         А где же, простите, презумпция невиновности гражданина, его конституционные права и свободы, которые гласят, что никто не может назвать человека виновным, кроме суда? А тут ведь уже пятый месяц держат под стражей, а ничего «доказать» не могут. Генеральный же прокурор не первый раз заявляет на всю страну: «Виновен».

         Что это, как не открытое давление на суд со стороны генерального прокурора Украины?

         Скажу, что именно это время - февраль, март - были самыми трудными для меня. Морально. В конце января на свидание в следственный изолятор пришел адвокат Виктор Чевгуз и сообщил такое. Следователь заявил ему: что там, дескать, предыдущие обвинения. Они - цветочки. Следствие установило, что главный редактор злоупотреблял служебным положением в личных целях.

         Да, прикрыв меня в СИЗО, прокуратура г. Киева буквально перервала документацию редакции, выискивая все новые и новые доказательства вины руководителя оппозиционного издания. И вот, выходит, еще «накопали».

         Я бился в догадках, но никакой вины за собой не чувствовал, ибо, став на путь борьбы против режима Л. Кучмы, я хорошо понимал, что нельзя было и помышлять о каких бы то ни было нарушениях законодательства. Хотя денег на счету редакции, замечу, постоянно было достаточно много.

         Еще через неделю, принеся мне газету «День» с портретом генпрокурора и его угрозами в адрес подчиненных, которые не могут доказать моей вины, адвокаты С. Портяник и В.Чевгуз весело улыбались.

         - Лопнула и версия злоупотребления служебным положением, - говорил Виктор Степанович.

         - Они возбудили против вас еще одно уголовное дело, полагая, и что вы пытались присвоить себе редакционный автомобиль «Мерседес», - пояснил Семен Федорович.

         Услышав это, я не мог поверить своим ушам. Но это ведь чушь собачья. Все равно, что обвинить меня в попытке украсть звезду с неба.

         - Это потому, что я сам лично им управлял? Без водителя...

         - Наверное. А им все равно, лишь бы любого собаку повесить на вас, - заявил Чевгуз.

         - Дело трещит по швам, - объяснял Портяник. - Налицо незаконное содержание под стражей. Кто-то за такое должен же отвечать когда-то. Вот они и роют, что есть мочи. Новое уголовное дело открыли, но тут же и закрыли. Ведь доказательств никаких.

         Я был в шоке от происходящего. А тут еще и Аркаша, почитав газету «День» с высказываниями М. Потебенько, начал меня по новой «прессовать»: «Посадят, Сан Саныч, стопроцентно посадят. Этого же генеральный прокурор требует. Самый смелый судья не пожелает входить в противоречие с Потебенько. Зачем ему эти проблемы? Генеральная прокуратура требует срок - пожалуйста».

         Слушать по много раз в сутки такое во всевозможных интерпретациях, в тесной удушливой комнатушке от прожженного зэка на четвертом или уже пятом месяце отсидки взаперти, да еще ни за что, поверьте, это очень сложно. Обещанных аудиозаписей следствие не предоставляло. Зато произошло одно еще более загадочное событие.

         Однажды утром меня одного повели подземными коридорами в направлении следственного отделения. В комнате ожидал следователь. Когда я вошел, он, положив голову на руки, спал на столе. Заслышав мои шаги, проснулся, начал виновато протирать глаза.

         - Дел столько, что не могу выспаться, - как бы оправдываясь, сказал. - Я звонил вашим адвокатам. Обещали приехать. Но, видите, никого нет. У меня очень мало времени. Я должен задать вам один вопрос. Если хотите, подождем адвокатов. Но могу сказать и сейчас, чтобы вы поразмышляли над ответом.

         - У меня времени хоть отбавляй, - ответил я. - Отвечать точно буду только при адвокатах, если будет на что отвечать. А задать свой вопрос можете хоть сейчас.

         Следователь полез в папку за какими-то документами. Достал несколько листов.

         - Почему вы скрывали от следствия, что ранее судимы?

         От неожиданности можно было упасть со стула. Но я удержался. Затем попросил следователя еще раз повторить то, что он сказал. Он это сделал. Произнеся слова более медленно и членораздельно. Понять, о чем он говорит, я никак не мог. Следователь поднялся из-за стола, пересек небольшую комнатку и положил передо мной несколько листов. Это было решение Харьковского районного суда г. Киева о рассмотрении уголовного дела. В нем говорилось, что житель Киева Горобец Александр Александрович и еще один человек, фамилии его я не запомнил, грубо нарушая правила ловли рыбы на Днепре, допустили факты браконьерства. В общей сложности они поймали во время нереста 1,8 килограмма рыбы.

         Суд приговорил Горобца А. А. и его подельщика к году тюрьмы на двоих, то есть к шести месяцам каждого. С содержанием в тюрьме общего режима.

         Я несколько раз перечитал этот документ, прежде чем поднял голову от бумаг. Все как бы сходилось. Внешне выглядело так, как будто бы приговор и впрямь касался меня. Было много удивительных сходств. Сочетались фамилия, имя, отчество, год рождения. Даже день рождения. Но у меня в документах стояло - 25-1-1950. То есть, одна палочку, обозначающая месяц. А здесь было - 25-11- 1950 - две палочки. То есть, месяц рождения - февраль. Потом, я живу на улице Соломенской, в Зализнычном районе Киева, а тот, кого осудили, - на улице, кажется, Лятошинского. Почему этого не заметил следователь, я не мог понять.

         Прочитав документ суда, я, не поднимая головы, размышлял, что же делать, как быть? Указать на то, что это все - фикция, или тупо ждать прихода адвокатов? В это время отворилась дверь и в комнату вошли оба юристы - В. Чевгуз и С. Портяник. Я положил перед ними копию решения суда. Они, не раздеваясь, стали молча читать документ у окна. Мое же смятение продолжалось. Как поступить? Ведь посоветоваться с адвокатами тоже нет возможности, следователь сидел здесь же, заполняя протокол допроса. И вдруг дверь в комнату отворилась. Дежурный прапорщик сообщил следователю, что его просят к телефону. Я бросился объяснять адвокатам тонкости неожиданно возникшего момента.

         Мнения их разделились. Один активно утверждал, что нужно заявить протест, указав на то, что подследственному противоправно пытаются подшить чужое уголовное дело. Другой был страстно убежден, что необходимо просто отказаться отвечать на этот вопрос. На основании статьи Конституции. Пусть следствие полагает, что оно добыло еще одну улику против обвиняемого. То есть, потеряет бдительность, не будет стараться «накопать» новых минусов против меня. К возвращению «важняка» адвокаты пришли к окончательному выводу: нужно резко отметать всякие глупости. Кто знает, а может, это делается с каким-то злым умыслом? Добра ведь от обвинения ждать тщетно. Это ведь общеизвестно, а в моей ситуации - вдвойне.

         Каким же было наше удивление, когда следователь нисколько не разочаровался тому, что данное судебное решение никак не касается лично меня.

         - Ничего не знаю, - говорил он. - Я сделал запрос на ваши данные в информационную службу МВД. Вот и пришел такой ответ. Они ошибиться не могли. Вы скрыли судимость...

         - Ты что не понимаешь? - я явно выходил из себя, непроизвольно переходя на «ты», обращаясь к молодому по годам следователю. - Я в жизни не рыбачил на Днепре. Кажется, всего лишь пару раз катался вверх-вниз на теплоходе. А потом, я не могу быть браконьером, поскольку не рыбак... Что же здесь непонятного?

         - Это будете доказывать в суде, - небрежно бросил следователь, давая понять, что тема закрыта. - Я пишу в протокол допроса, что вы отказываетесь признаться в том, что ранее судимы...

         Я чувствовал, как кровь закипает во мне. Кто-то из адвокатов положил на мое плечо руку и сдавил его.

         - Пиши, что хочешь, ставить подпись под этой галиматьей я ни за что не буду...

         То ли корысть, то ли некое служебное рвение заставляли этого человека, следователя по особо важным делам прокуратуры, умышленно «закрывать глаза» на нелепость в уголовном деле. Похоже, ему было лучше, когда откровенное глупство с моим «браконьерством» будет в нем присутствовать. Убедить «служителя закона» следовать букве закона было просто невозможно.

         По подземному переходу на «кучмовку» я возвращался в полном унынии. Было похоже на то, что следствие, не имея никаких доказательств вины арестованного, пытается повесить на меня чужие грехи.

         Однако странный инцидент с рыбой на этом не закончился, а только, похоже, начинался. Об этой истории от моих адвокатом узнал сотрудник газеты «Киевские ведомости» Леонид Фросевич. Через несколько дней после этих событий он опубликовал статью  том, как за поимку полутора килограмма рыбы людей упекли за решетку, в то время, когда другие крадут миллионы в гривневом и долларовом исчислениях и им это все благополучно сходит с рук. Упомянул журналист и ситуацию, когда главному редактору «Правды Украины», который и удочки в руках не держал, решили пришить браконьерство.

         Почитали эту публикацию в каких-то прокурорских кабинетах и, полагаю, наметили еще один план того, как с помощью странного моего тезки еще раз «попресовать» меня. Буквально через день после публикации «Киевских ведомостей» «замели» из дома моего однофамильца, доставили в Лукьяновское СИЗО. Если не ошибаюсь, год или даже больше до этого не исполнялось решение Харьковского районного суда, а тут, видите, вдруг вспомнили о рыбаках-разбойниках. Упекли А.А. Горобца в камеру, разместили где-то совсем недалеко от меня. Небось, даже на «кучмовке».

         Тут и началось. Принесли мне родственники передачу, а ее наотрез отказываются принимать. Супруге и сыну показывают распечатку, дескать, Александр Горобец передачу уже получил. Так что, дескать, на две недели будьте свободны. Родственники мои утверждают: не мог он получить хлеб-соль, никто не приносил. А приемщики и говорить не желают. Не морочьте, мол, голову, тут сотни людей, а вы...

         Тем временем в нашей «хате» на «кучмовке» - настоящий голод. Ибо из всех жителей ее только практически мне одному и доставляли «харчи». Часть арестантов камеры - иногородние, к другим вообще некому придти. А того, что дают с сизовской кухни, - в рот взять невозможно.

         Более недели мои родные доказывали, что в сотрудников СИЗО неправильная информация по поводу приема передачи. Положим, моя жена и по сегодня утверждает, что это делалось умышленно. И тезку в следственный изолятор подсадили на это время специально. Дабы отказать в приеме передач мне. И это очень похоже на правду. Мне просто нечем опровергнуть доводы жены. И потому я соглашаюсь с ней: да, морили голодом. Это было одним из способов давления на подследственного.

         Пока все это происходило, мне как-то объявляют: вы должны приготовиться на этап. Направляетесь, мол, для отбывания наказания в Изяславскую тюрьму.

          «Что за черт, - думаю, - какое там еще отбывание наказания, если и суда-то еще не было? Какой-то абсурд, не иначе. Причем здесь Изяслав, когда в Киеве еще с уголовным делом не разобрались?». Всю ночь не сплю, только глаза закрою - кошмары видятся. Аркаша тоже до утра бодрствует, с каким-то зэком в нарды играют, и постоянно злорадствует: «Там такой клоповник, Сан Саныч, я бывал в Изяславе. Тебя уж там точно загрызут. Кстати, всех подонков туда отсылают. Самая хреновая зона. Ха-ха-ха! Я бы туда попасть не хотел...»

         На утро никого нет, никто никуда меня не вызывает, и больше никто об этапе, неком Изяславе и не упоминал. Но душу потрепали основательно.

         А вот в марте, когда молодой и нахальный «важняк» наконец-то объявил, что следствие закончено, и подследственный должен ознакомиться с материалами уголовного дела, я с удивлением обнаружил, что решение Харьковского районного суда по браконьерству подшито в томе моего обвинения. Странное и смешное браконьерство, к которому я не имел никакого отношения, словно репей к кожуху, прилипло ко мне, и я никак не мог отбиться от него.

         - На каком основании? - спрашиваю следователя. - Какое я отношение имею к противоправной рыбалке и нересту рыб на Днепре?

         - Какой мне ответ прислали с информационного центра, такой я и подшил в дело, - отвечает тупо «важняк». - Не могу же я его выбрасывать...

         - Не в этом дело, что таким пришел ответ информационного центра, - объясняет мне адвокат Виктор Чевгуз. - Вот представьте, по нашему уголовному делу состоялся суд. Мы с вами, положим, не соглашаемся с его решением и подаем апелляцию. Вы думаете, там, в кассационной инстанции, внимательно вчитываются в материалы дела? Прежде всего смотрят, что за человек он, осужденный. Что собой представляет. Листают уголовное дело. И натыкаются, положим, на решение Харьковского районного суда, которое следователем умышленно вшито в ваш том. «Ах, оказывается, он уже ранее судимый. Вот и предыдущее решение суда в деле есть», - говорят между собой судьи кассационной инстанции. Получается, Александр Горобец ранее осужден, за браконьерство. Это не имей принципиального значения, за что именно, все равно - нарушитель закона. Теперь же, после второго суда, вы, получается, - говорит Виктор Степанович, - уже злостный нарушитель законности. Рецидивист. Кто там будет всматриваться, какого месяца родился тот, кто рыбу воровал, а какого тот, кто апелляцию написал. Чужого решения суда в материалах дела находится не должно, потому что никто никаких дат, названий улиц, где живут Горобцы в Киеве, сравнивать не будет. Стало быть, решение аппеляцинной инстанции непременно будет одно - оставить кассационную жалобу без удовлетворения. С рецидивистами, Сан Саныч, разговор короткий...

         Объяснял это Виктор Чевгуз мне в присутствии следователя, который сидел красный, как рак. Видать, правду говорил адвокат. И «важняк» это знал.

         - Почему вы не уберете из моего уголовного дела «чужое» решение суда? - насколько это допустимо для арестанта сердито, спрашиваю следователя

         - Пусть это вас не касается, - брезгливо отвечает он. - Если считаете, что эти документы не должны быть в деле, пишите об этом в своих отзывах, замечаниях в конце уголовного дела, суд учтет ваше мнение. А, кстати, чуть не забыл, - следователь поднимается из-за стола и направляется в мою сторону, на ходу доставая из кармана куртки диктофон. - Я принес вам аудиозаписи, которые вы должны прослушать. Пожалуйста. Я тем временем составлю протокол, а вы мне скажите, узнаете ли вы свой голос на пленках или нет...

         Это было в последние дни марта. Таким образом, под стражей я уже отсидел без малого полгода. С первого дня задержания я требовал и требовал от следователя дать возможность прослушать какие-то записи, на основании якобы которых меня упекли за решетку. Я написал десятки жалоб на имя прокурора города и генерального прокурора, требуя представить злополучные аудио-пленки. Ни одного раза на них никто не ответил. Наверное, их просто выбрасывали в мусор. Ведь М. Потебенько был на все сто процентов убежден, что главный редактор «Правды Украины» виноват, что осталось только «доказать», что он - преступник. Даже, несмотря на то, что доказательств этого не было ни одного.

         Я приложил к уху диктофон и стал внимательно слушать. Из динамика доносился треск, неопределенные шумы. И совсем не было слышно никаких голосов. Один раз, показалось, послышался обрывок трансляции пленарных заседаний Верховной Рады. И снова совсем ничего. С одной стороны пленка закончилась. Под наблюдением следователя я перевернул кассету. Примерно те же неопределенные звуки слышались и на обратной стороне пленки. И опять ни одного членораздельного голоса. Я мысленно спросил себя: они что - издеваются? Вот какое оно, главное вещественное доказательство моей вины!? Вот почему шесть месяцев меня и адвокатов водили за нос, не предоставляли возможности ознакомиться с аудиозаписями. Здесь просто нечего было демонстрировать. А вечером, 30 сентября 1998 года, когда меня задерживали, следователь подло врал, что есть пленки, изобличающие «преступника»,

         - И это ваше доказательство моей вины? - сам того не чувствуя, поднялся я из-за стола. Глубокое возмущение отозвалось огнем в груди, от безысходности и незаслуженной обиды у меня задрожали губы. Они в один момент пересохли и, казалось, отказались повиноваться. Было впечатление, что во рту вдруг высохла вся слюна. В руках у меня находился диктофон, который принадлежал надменному следователю. Он сидел напротив меня, у двери, в двух-трех шагах, и слегка ухмылялся. В эту минуту мне хотелось треснуть этим «вещьдоком» о пол. Все это было очень похоже на настоящее издевательство. - И это из-за такой херни вы меня уже триста суток держите в СИЗО?

         Выхватив у меня из рук диктофон, адвокат Семен Портяник прижал его к своему уху. Уже через минуту он все понял и тоже не удержался, начал откровенно возмущаться:

         - Подонки! Это вас нужно сажать сюда, а не тех, кого вы держите под замком...

         Он, наверное, эти слова произнес слишком громко, или следственная комната прослушивалась: неожиданно дверь резко открылась и в комнату буквально вбежал взволнованный конвоир, прапорщик Шариков. Его знают все подследственные СИЗО, ибо этот рыжеватый мужичок, всегда с одинаково короткой стрижкой, каждый рабочий день сопровождает арестантов из камер в следственное отделение и назад. Обращается он при этом к узникам острога всегда одинаково небрежно: «Бандиты! Направо, шагом - марш!»

         - Ничего особенного, - успокоил его следователь, иезуитски улыбаясь при этом, - тут кое-кого переполнили эмоции. Но не больше...

         Слушая спокойную, надменную и даже несколько веселую речь следователя, я нервно кусал губы и что есть силы сжимал под столом кулаки. Мелкая предательская дрожь пробивала все тело. Нужно было немедленно успокоиться, взять себя в руки. Не приведи Бог, в отчаянии бросить о пол, разбить служебный диктофон сотрудника прокуратуры. Как бы обрадовались этому мои оппоненты! Какой праздник был бы на их улице! Наверное, об этом инциденте тут же доложили бы самому генеральному прокурору Украины М. Потебенько. А мой следователь непременно заслужил бы у него высокую похвалу. Им только подай какой-нибудь инцидент со мной в казематах тюремного централа, а особенно по отношению к представителю следствия. Считай, что этим я сам себе подписал бы приговор на несколько лет. Чего-чего, а пощады от них потом не будет. Это уж точно.

         Кусая в отчаянии губы, я вдруг почувствовал во рту соленый привкус крови. Да, улыбнулся я неожиданной мысли: лучше всего пустить кров, себе самому, это и успокоит. К тому же следовало учиться возмущаться молча. Моих врагов, несомненно, можно было победить только спокойствием...

НА САМОМ КРАЮ ПРОПАСТИ

         Стоило одной группе «ментов» увезти меня в каталажку, как целая свора милицейских следователей налетела на редакцию. Свидетели рассказывают, что еще вечером, после футбольного матча, в ту злопамятную среду, часть оцепления от Радянського райуправления МВД из стадиона кинули на поиск каких-то документов или вещей на «Большевике». Чуть ли не до полуночи сотрудников редакций, комбината печати, прохожих и близко не подпускали к издательству «Пресса Украины», требуя подальше обойти охваченное живым кольцом место. Милиционеры буквально пронюхивали каждый сантиметр пожухлой травы под окнами редакции. Что искали, мне и по сегодня неизвестно.

         На утре «шмон» проводился уже в редакционных кабинетах. Пошли в ход отобранные у меня во время обыска ключи от сейфа. Наконец-то можно было все переворошить в нем, убедиться в наличии документарной базы по ряду острых критических выступлений газеты. Стали допрашивать сотрудников редакции, применяя различные милицейские «штучки».

         На память о тех ужасных днях у меня осталось гневное заявление сотрудников «Правды Украины» по поводу ареста главного редактора. Журналисты издания писали, что это наглая и ни чем не прикрытая политическая расправа. Что это вероломная попытка власти жестоко мстить за нежелание покориться воли главы государства и его камарильи, которые отдали приказ задушить оппозиционное, демократическое издание за правду о ненавистном режиме. Мой первый заместитель Владимир Малахов и адвокат Семен Портяник провели пресс-конференцию. Журналист и юрист были единодушны: дело против главного редактора сфабриковано. Власть, утверждали они, не могла добиться полного уничтожения «Правды Украины», даже противоправно запретив ее печатанье на всей территории страны. Арест руководителя непокорного издания, по их мнению, имеет одну цель - окончательно развалить редакцию.

         Чего греха таить, власть победила. В начале октября 1998 года каждому сотруднику «Правды Украины» стало понятно, что вот это уже пришел конец. Враги демократии и свободы слова окончательно взяли верх.

         Идеи идеями, но нужно было думать и о хлебе насущном. Много сотрудников тут же уволились, те, кому уходить было некуда, стали искать компромисс с коварной властью. Рассказывали, что «перепрофилированием» «Правды Украины» занялся лично премьер-министр Украины В. Пустовойтенко. Он подбирал нового главного редактора, его первого заместителя, проверял их лояльность к режиму.

         Как-то мне в камеру подбросили номер новой «Правды Украины», которая на первой полосе печатала портрет дорогого Леонида Даниловича. Лейтмотивом всех статей было однополюсное утверждение, что пан Кучма должен править страной еще один президентский строк, альтернативы ему в Украине будто бы нет. Можете представить, как «весело» мне было на душе. Но больше всего мучили угрызения совести перед теми людьми, которые брали в руки это издание. Что они думали о журналистах?

         К тому же впереди уже маячил суд. Пошел седьмой месяц моего пребывания под стражей. Хоть все возбужденные против меня уголовные дела, а их, кстати, в производстве находилось четыре (!), лопались при первом же прикосновении к ним адвокатов, все же нельзя было не учитывать того, что заказ на мою тюремную «парковку» поступил из самых высоких Печерских кабинетов. Три уголовных дела были закрыты еще в ходе расследования. Но и надеяться на близкую, легкую свободу было тоже абсурдно. Все понимали, что просто взять и выпустить журналиста за ворота СИЗО уже никак нельзя. Слишком далеко все зашло. О факте этом раструбили на полмира. О нем тревожно заговорили на заседаниях Парламентской Ассамблеи Европы. Ксли открыть двери «хаты» и сказать «до свиданье, пан Горобец», значит, тут же нужно было кого-то привлекать к уголовной ответственности за то, что под стражей так долго содержали невиновного человека. Да к тому же еще и руководителя центрального издания. Разумеется, никому в прокуратуре крайним по этому скандальному делу ни хотелось быть. Тем более, что генеральный прокурор на всю страну несколько раз заявлял: «Вину докажем».

         Поскольку следователь с выполнением поставленной задачи явно не справился, ее переложили на суд.

         Я много раз, укрываясь с головой дранным тюремным одеялом, пробовал это представить себе мысленно, но ничего не получалось. В соответствии с национальным законодательством, проповедующим территориальную подсудность, дело непременно должен был рассматривать Радянський районный суд столицы. Годы, проведенные в кресле руководителя средства массовой информации, всегда смело выступавшего против многих язв общества, как говорится, не прошли для меня даром. Жизнь просто таки вынудила познакомиться и даже некоторой мере сблизиться со многими сотрудниками Радянського районного суда. Отношения со многими судьями были не просто деловыми, но близкими до товарищеских. Поэтому, я никак не мог себе представить, как, положим, председатель суда Богдан Иванович Вавринчук, который знает меня давно и очень хорошо, сможет хоть на минуту поверить всему тому, что написал в обвинительном заключении следователь прокуратуры. Или его заместитель Ирина Сапрыкина, которая часто, бывало, прочитав очередное острое выступление Правды Украины» на политические темы, говорила: «Ох, и доиграться же ты со своим обостренным правдолюбием. Доиграешься, дружок!» Однако всегда после этих слов вникала в суть очередной «телеги», которую оппоненты «стряпали» на нас в различные инстанции и, как толковый юрист, подсказывала выходы из ситуации. Наверное, потому, что была уверена: мы всегда пишем правду, никогда не врем.

         Я ни на секунду не верил в то, что Ирина Валентиновна, ознакомившись с уголовным делом, возьмется его рассматривать или поручит это делать кому-то из коллег-судей. Она сразу увидит, что дело шито «белыми нитками». А вот как поступит, просто не знал.

         Прошли все сроки, отведенные законодателем на изучение дела в суде, а мне все не поступало сообщения о том, на какое число назначено рассмотрение и какой судья, какого суда Киева будет председательствовать на процессе. Я очень рвался на свободу. Я задыхался в этом смраде человеческих тел, их бандитских проблем. Жаждал побыстрее увидеть во всей ее красе, из-за стен темницы первыми своими запахами доносящуюся весну, что уже вступала в свои права. Потому написал несколько жалоб на затягивание дела судом. У меня просто не было иного выхода, как наступать. Все мое ущемленное естество трепетно стремилось на волю.

         Каким же было мое удивление, когда однажды утром наконец-то получил долгожданное сообщение, что из-под опеки прокуратуры г. Киева я переведен в «распоряжение» Старокиевского районного суда. А мое дело здесь будет рассматривать не кто иной, как председатель этого суда Нина Фадеева.

         Этот документ смело нужно было отнести к разряду самых черных в моей жизни. Дело в том, что я очень хорошо знал госпожу Фадееву. И имел с ней серьезный конфликт. Жизнь, похоже, в очередной раз сыграла злую шутку: судьба моя вновь оказалась на краю пропасти. Сомнений не было, Нина Николаевна, несомненно, попытается отыграться.

         До того, как возглавить районный суд на Крещатике, Н. Фадеева трудилась судьей в Радянськом районе г. Киева. При рассмотрении одного из цивильных дел против редакции по защите чести и достоинства она настолько откровенно играла на стороне истцов, которые были высокопоставленными лицами в державе, что об этом пришлось откровенно заявить председательствующему на процессе. Подобное, похоже, взбесило госпожу Фадееву, и она по отношению ко мне учинила такое, за что ее, наверное, по правилам человеческой морали нужно было бы лишать судейской мантии. Если бы, разумеется, такое позволяло и законодательство Украины.

         Так вот, на одном из заседаний по делу о защите чести и достоинства представитель истцов вдруг заявил ходатайство о том, чтобы наложить арест на все мое имущество. Дело в том, что сумму иска жаждущие расправы сильные мира сего определили, кажется, в два миллиона гривен. Благо, ограничений для подобных фантазий истца в законодательстве тогда не было. Заявители действовали по принципу: если не выиграю процесс, то хотя бы попугаю журналистов.

         Выставив огромную сумму морального ущерба по пустяковому вопросу, заявители написали в ходатайстве, что я, возможно, желая уйти от ответственности, могу срочно продать или на кого-то переписать свою собственность. И тогда, мол, суд не сможет в полном объеме удовлетворить их моральный ущерб. Поэтому суд должен наложить арест на мое имущество. Важно, что эти требования не выходили за пределы действующего законодательства. Подобное предусмотрено законом.

         Но самое главное заключалось вот в чем. Представитель истцов неожиданно заявил, что господин Горобец, кроме того, что редактирует газету, оказывается, здорово приторговывает на рынке недвижимости. Он только прикидывается бедненьким. На самом деле у него в Киеве есть несколько квартир и шикарных особняков. Адвокат зачитал список адресов, по которым якобы находилось мое припрятанное от любопытных глаз жилье.

Услышав все это, я громко расхохотался, бросив при этом какую то едкую реплику, за что от судьи тут же получил последнее предупреждение. Я вполголоса сказал, что это не суд, а судилище. Это еще больше разгневало госпожу Фадееву. Она, не раздумывая или, возможно, заранее зная о предстоящем ходе моих оппонентов, тут же объявила об удовлетворении ходатайства истцов. В тот же день было выписано постановление суда о наложении ареста на семь «моих» квартир и домов, находящихся в различных концах города. Адвокат противников с видом победителя незамедлительно повез вердикт суда в БТИ столицы. Названия улиц, на которых находились три якобы моих особняка, я вообще слышал впервые и с первого раза даже не запомнил их. Словом, чего не чаешь, то и получаешь.

         Пришлось, скажу я вам, немало поразмыслить, прежде чем разгадать, что это за жилье, откуда оно неожиданно свалилось на мою голову. Как оказалось, желая потрафить своим доверителям, представитель истцов забрался в телефонную книгу столицы и, не утруждая себя элементарной проверкой фактов, выписал из нее все адреса жилья, которым владели люди с фамилией Горобец и инициалами, похожими на мои, и моей жены - Ольги Ивановны.

         Ничего иного не оставалось, как пойти по следу горе-адвоката. Имея номера телефонов и адреса, я вскоре встречался с Горобцом А. А. (оказалось Анатолием Афанасьевичем), фронтовиком. Пришлось рассказать ему и всем его домочадцам, что они из-за меня «влипли» в очень скверную историю. В то время, когда пенсионеры и их дети ни сном, ни духом ничего не ведали о каких-то статьях в «Правде Украины», которыми якобы газета обидела истцов, судья Н. Фадеева арестовала их единственное богатство - квартиру. Вы бы видели, что творилось в этом доме. Поднялся настоящий крик и плач, словно бы я, в роли судебного исполнителя, уже приехал выселять Горобцов из квартиры на улицу. Запомнилось, что в ту пору за окном трещали по- настоящему крещенские морозы.

         На массиве Теремки подобную новость я принес Горобец Ольге Ивановне, которая, кстати, как раз продавала свою квартиру. У нее уже был на примете и покупатель. С ним женщина собиралась вскоре идти к нотариусу. Понимаете, как это опечалило Горобец О.И., как она «благодарила» за это судью Н.Фадееву.

         - Да не может этого быть, - возмущалась Ольга Ивановна. - А почему я должна страдать из-за того, что мы с вами однофамильцы?

         - Но это уже вопрос к судье Фадеевой, - отвечал я. - Мне пришлось Нине Николаевной приводить вот какой пример. Ведь если идти по ее стопам, то этими днями на квартиру самой судьи тоже могли наложить арест. Фамилия одного из криминальных авторитетов Киева - «Москвы» - Фадеев. Его как раз судили недавно. Интересно, как бы она сама отнеслась к этому новшеству Фемиды?

         Еще один Горобец А.А., не долго думая, отправился на личный прием к министру юстиции. Вскоре, объединившись, мои однофамильцы написали письма о неблаговидном поступке судьи Н. Фадеевой во всевозможные инстанции. От городского суда до президента Украины и парламента, Высшего совета юстиции. В районном суде начались раздаваться звонки. С высоких инстанций спрашивали, неужели может быть такая дурь, когда районный судья арестовала квартиры всех киевлян, кто носит фамилию Горобец?

         Отвечали, мол, ошиблась...

         Конечно же, Нина Николаевна страшно обозлилась на меня. Еще бы, опозорил - больше некуда. Но, скажите: я то при чем здесь? Кто, я или Н. Фадеева сочиняла и подписывала такую чушь в судебном вердикте? Словно бы это не она, а я доверился обозленному представителю истцов, к которым она питала особые симпатии. Пришлось срочно, через Киевский городской суд, отменять решение судьи Фадеевой. Таким образом, сняли арест и с моей квартиры. А подобные решения, полагаю, непременно нужно заносить в книгу рекордов судебных непристойностей и откровенных глупостей арбитров.

         Я был уверен, что Нина Фадеева навсегда запомнила этот урок и теперь готова была поквитаться. Еще бы! Получалось, в ее руках оказалась вся моя судьба. А может, и жизнь.

         Но какова все-таки важная штука человеческая прозорливость. Дня через два меня повели в следственную часть. Пришел адвокат Виктор Чевгуз. Когда я переступил порог комнаты, всегда спокойный и рассудительный Виктор Степанович почти бегал по кабинету. Завидев меня, сдавленным голосом прохрипел:

         - Вести ужасно плохие. Для процесса такого подыскали судью, что она, кого только скажут ей, посадит на любой срок. Есть такт Нина Фадеева. Еще говорят, она очень любит вашего брата - журналиста. Не так давно Александр Омельченко обиделся на газету «Киевские ведомости», так эта судья в полном объеме удовлетворила его иск к изданию. Постановила, как и просил градоначальник, выплатить ему пять миллионов (!) гривен морального ущерба. И ни копейки меньше. То есть, получается, взяла под козырек. А дело-то касаюсь всего одной или двух строчек в газете...

         - Ну и что будем делать? - спросил я как можно спокойнее.

         Уловив эту нотку некоего равнодушия, Виктор Степанович аж подпрыгнул на месте:

         - Странно, что вы так равнодушно все воспринимаете. Я сегодня был у Фадеевой. Пытался узнать, чем она дышит.

         - И чем же?..

         - Огнем против вас. Я попробовал разведать ее точку зрения на дело, настроение на процесс. Спрашиваю: как вы то оцениваете, другое? А она смотрит куда-то сквозь меня и говорит: «А что, я допускаю, что, возможно, обвинение право». Она заказное политическое дело переводит в плоскость бытового. И это страшно. Сколько ей скажут, она, ни на минуту не задумываясь, столько и «выпишет» вам. И не скривится, хотя, говорила, что вас очень хорошо знает.

         - А если мы ей сделаем отвод? - поспешил с вопросом я.

         - И на каком же основании?

         - На том, что она по отношению ко мне приняла такое постановление, которое рассмешило весь судейский бомонд, а городской суд в срочном порядке отменил ее вердикт.

         - Вот это находка, - заулыбался до того грустный В. Чевгуз. А выслушав мой рассказ об аресте квартир всех киевских Горобцов, уверенно заявил: - Это точно, что Фадеева вас судить теперь уже не будет. Не имеет права. Срочно требуем два отвода. Первый - персональный для председателя Старокиевского районного суда Фадеевой, как председательствующей в процессе. Второй - чтобы дело перенесли для рассмотрения в другой суд. Дабы ваша знакомая не могла повлиять на решение судьи, который находится в ее подчинении. Ходатайство адресуем председателю Киевского городского суда...

         Внимательный читатель спросит: а почему же дело не рассматривалось в Радянськом районом суде?

         Выйдя на свободу, я как-то заглянул к Ирине Сапрыкиной.

         - Ну, что я тебе говорила? - встретила она меня вопросом. - Такие как ты, правдолюбцы попадают под специальные разработки. |Так что твой арест для меня не был неожиданностью.

         - Да, но почему нарушено законодательство о территориальной подсудности? Почему меня судил Ватутинский районный суд Киева, а не Радянський?

         - Когда к нам пришли материалы твоего уголовного дела, мы написали прошение председателю Киевского городского суда о смене подсудности.

         - А причина?

         - На основании того, что в нашем суде у главного редактора «Правды Украины» слишком много знакомых и друзей...

         - Но из-за вашего отказа, из-за того, что материалы ходили из одного суда в другой, а потом еще и в третий, в каждом с ними, в соответствии с законом, двадцать дней знакомились... Словом, я из-за этого целых полтора месяца просто таки даром сидел за решеткой.

Ирина развела руками. Мол, что поделаешь, такая процедура.

         Оказывается, иногда пороком может быть и наличие друзей да товарищей. Более того, это способно сыграть в жизни злую шутку. Как это, к примеру, случилось со мной в двух шагах от свободы...

МЕЖДУ ЖЕРТВЕННИКОМ И КАМНЕМ

         Самое трудное в камере - переносить выходные. В рабочие дни на «кучмовке» веселит хоть какое-то движение. За кем-то приходят от следователя или адвоката, кого-то уводят с вещами навсегда. Кому-то женщины в военной форме приносят документы. Наконец-то под вечер к Аркаше иногда заглядывает почтальон. Он сперва стучит чем-то, похоже, большим и длинным ключом, по металлической двери, затем, открыв «кормушку», кричит: «Катеринич!» Аркаша срывается с нар и летит, сбивая всех на ходу: «Есть! Есть!» Случается, и мне приходит со свободы на фамилию Катеринича долгожданный конверт. Каждый я жду с таким нетерпением, кажется, ничего так раньше не ожидал, даже приказа о демобилизации.

         Некоторое время в «хате» жил и крепкий черноволосый парень по имени Дима. Был он на воле главным бухгалтером некой фирмы, руководитель которой хорошо гребанул и смотался за границу, а финансист оказался на нарах. Родители выписали ему несколько периодических изданий. В рабочие дни открывалось окошко, и газеты ласточками влетали в камеру, принося с собой запах и прелести свободного мира.

         Все же остальное время приходилось проводить за бреднями Аркаши или игрой в нарды. Я никогда до заключения не брал в руки косточек. А тут так овладел мастерством, что стал все чаще выигрывать у закоренелого зэка. Аркадий злился и требовал продолжать матч еще и еще. Порой до зеленой одури в глазах. Один раз мы с ним не отрывались от игральной доски чуть ли не сутки. Он изрек свое «баста», когда счет стал 67:67.

         Однако что бы ни делал, чем бы ни занимался, я всегда мысленно уже был в ...суде. От того, как мне пофортунит в процессе, напрямую зависела вся моя судьба. Было, согласитесь, о чем думать.

         Еще в начале 1999 года в Верховной Раде, было известно мне, клалась попытка создать специальную следственную комиссию парламента по поводу противоправного ареста главного редактора «Правды Украины». За это решение, согласно регламента, должно проголосовать не менее ста пятидесяти народных депутатов. Один из моих близких друзей, Александр Баранивский, в минувшем первый секретарь райкома и представитель президента в одном из районов Житомирщины, а в последние годы собкор «Правды Украины», пытаясь подстегнуть этот процесс, обратился за помощью к главному клерку в прислуге тогдашнего председателя Верховной Рады Александра Ткаченко - Борису Кириченко. Но тот грубо и надменно отказал, заявив, что проблемами Горобца Верховная Рада заниматься не будет. Дескать, пусть сам решает свои затруднения. И посоветовал моему другу впредь ни перед кем не поднимать этот вопрос. Ну, как бы там все понятно - Горобца нужно списывать со счетов.

         Было ясно, что этот бывший цэковский аппаратчик явно ретранслировал чьи-то идеи. Не хочу верить, что они принадлежали его руководителю - А. Ткаченко, с которым до ареста меня связывали давние и совсем неплохие отношения. С Александром Николаевичем мы впервые познакомились после того, как я в начале одного из сентябрей восьмидесятых годов написал в «Сільських вістях» передовую статью о прогрессивных технологиях сева озимых. В публикации упоминалось, что в Тернопольской области буквально силовым методом начали насаждать старую дедовскую технологию посева семян озимых квадратно-гнездовым способом. Как учила передовая агротехника возделывания злаков, это был шаг назад. При нем увеличивается затрата семян, техники, топлива, тяжелые механизмы вдвое больше топчутся по пахоте, уничтожая микрофлору почвы.

         Критикуя тернопольчан, которые внедряли этот архаичный метод сева озимых буквально партийно-силовым способом, каюсь, не знал, что за этим всем стоял не кто иной, как новый председатель облисполкома Александр Ткаченко. Он только перешел на высокую должность с поста первого секретаря райкома партии на Киевщине, и этим новшеством, собственно, крупно заявлял о себе. Он ездил из района в район и убеждал специалистов, что квадратно-гнездовой метод сева дает возможность эффективнее использовать посевную площадь. Ткаченко утверждал, что таким образом гарантируется получение отличных всходов озимых даже в самые засушливые годы.

         Передовую статью в газете ЦК КПУ Александр Николаевич воспринял, как удар по его личному авторитету. Он тут же нажаловался на «Сільські вісті» руководству ЦК. Оттуда посыпались звонки в редакцию. Мне сказали, мол, езжай в Тернополь к самому А. Ткаченко и с ним разбирайся, каким способом лучше сеять озимь. Решай все на месте.

         Так мы впервые встретились с Александром Николаевичем. С глазу на глаз в его рабочем кабинете. Разобрались в агротехнике возделывания культур. Тем более, что очень скоро А. Ткаченко назначили министром сельского хозяйства Украины. Это при нем началось активное внедрение интенсивных технологий возделывания пшеницы. И я, как заведующий отделом земледелия газеты «Сільські вісті», был у него здесь самым активным помощником. Именно благодаря интенсивным технологиям выращивания злаков, а также внедрению так называемых карточек плодородия полей, согласно которым удобрения вносились дозировано, в соответствии с данными агрохимических лабораторий, Украина тогда собрала рекордное количество зерна: по тонне на каждого жителя республики.

         После этого мы много-много раз встречались с А. Ткаченко и, как мне казалось, со взаимопониманием относились другу к другу. Так что я никогда не поверю, что это как раз Александр Николаевич был против изучения парламентом обстоятельств моего неожиданного пленения силовыми структурами. Хотя точно знаю, что А. Ткаченко и М. Потебенько между собой были и есть на «ты».

         А вот Б. Кириченко был заштатной канцелярской крысой в аппарате сельхозотдела ЦК. Он вернулся в Киев после учебы или даже работы в Праге. Мне запомнилось, что Борис Иосифович, где бы он ни встретил меня, в коридоре ЦК, или на каком-либо совещании, всегда пытался прочитать лекцию о необходимости удобрения полей. Будто бы это было каким-то новшеством, а не истиной, старой и давней, словно сам хлеб. Как заместитель заведующего сельхозотделом ЦК, он просто таки требовал писать и писать в газете о необходимости свозить с полей старые скирды соломы и производить из них навоз. У меня складывалось впечатление, что товарищ Кириченко был поставлен на партийный пост с единственным серьезным заданием - бдительно смотреть за навозным хозяйством Украины. Я хорошо знал, что у Бориса Иосифовича были особенно дружественные отношения с моим тогдашним руководителем. Посему, можете убедиться воочию, заглянув в подшивку газеты: тема старых скирд и навозных хозяйств в тогдашних «Сільських вістях» разрабатывалась на самом высоком, так и хочется сказать - «крутом» уровне. Разумеется, благодаря Борису Иосифовичу.

         Теперь, став правой рукой спикера парламента, возглавив службу его помощников и советников, Б. Кириченко был категорически против того, чтобы Верховная Рада хоть как-то заинтересовалась, выяснила, что же стало причиной моего ареста. Вы спросите: почему? Ответ кроется вот в чем. Когда в парламенте произошла так называемая «бархатная революция» и прокучмовское большинство отстранило А. Ткаченко и всю его команду от руководства Верховной Радой, Б. Кириченко всплыл на задворках редакции «Сільських вістей». Так что выводы делайте сами.

         Отказ А. Баранивскому в помощи создания специальной следственной комиссии было не чем иным, как продолжением к моему предыдущему изгнанию из Киева в Херсон. Продолжением настоятельного требования, звучащего из аппарата московского ЦК - ни в коем случае не позволить журналисту А. Горобцу возвращаться из южной «ссылки» в стольный Киев. Рекомендовалось прочно «привязать» его в областном центре. Теперь же кому-то очень нужно было и то, чтобы я не вышел из СИЗО. Подольше оставался там.

         Хорошей иллюстрацией к этому всему стал замечательный остросюжетный психологический триллер, кажется, кого-то из французских режиссеров - «Двое в городе». Суть его вкратце такова. В одном мегаполисе жили двое - известный полицейский и бывший правонарушитель. Выйдя из тюрьмы, молодой человек твердо решил стать на путь исправления. Он все делает для того, чтобы быть добропорядочным гражданином. Но какое бы происшествие не случалось в тех местах, полицейский сразу же спешил в дом освободившегося из мест заключения. Коп каждый раз скрупулезно и с оскорблениями проверяет алиби своего визави, даже задерживая невиновного, бросая тем самым тень на его репутацию. И это не может не раздражать даже зрителей. Постановщики фильма как бы говорят, что вот огромный город, в нем живут тысячи и тысячи людей, но неким двоим в нем, оказывается, тесно. И это, согласитесь, ужасно.

         Не кажется ли тебе, читатель, что и здесь получается что-то похожее? На уровне коварного злопамятства, мерзкого желания уничтожить живую душу чужими руками.

         Благодарю Бога, что в парламент попадают не только люди с идеологией кириченковцев. Ибо 4 февраля 1999 года Верховная Рада создала временную следственную комиссию по изучению проблемы ареста главного редактора газеты «Правда Украины». Председателем ее стал тогдашний главный редактор парламентской газеты «Голос Украины» Сергей Правденко.

В первых днях мая, перед началом судебного процесса, Сергей Макарович вдруг явился в СИЗО. Встречу нам организовали не в секторе, где подследственные общаются с родными по телефону, созерцая друг друга через стекло. Меня привели в кабинет начальника следственного изолятора, где и находился председатель временной парламентской комиссии. Даже принесли чайник и овсяное печенье.

         Я всему этому несказанно обрадовался. От коллеги веяло свободой и уверенностью. Но Сергей Макарович меня очень быстро «посадил» на реалии. Он заявил, что ни о какой громкой моей победе в процессе, пусть и с помощью парламентской следственной комиссии, не может быть и речи. Власть не позволит себя переиграть. И не следует, говорил он, к этому даже стремиться. Задача стоит одна - вырваться из-под стражи. Покинуть СИЗО. Для этого нужно просто очень скрупулезно готовиться к защите. Ибо и абсурдные обвинения могут притянуть за уши и все равно сделать виноватым. Потому мы решили, что в процессе непременно должна участвовать группа общественных защитников. Уголовно-процессуальный кодекс того времени предусматривал существование института общественных защитников. Это были полноправные участники процесса на уровне истца, ответчика, свидетеля. Они имели право делать заявления, вносить ходатайства, исследовать доказательства вины и т.п. Количество общественных защитников УПК не ограничивал. Посему, С. Правденко говорил:

         - Мы должны иметь в суде количественный перевес перед оппонентами. Поэтому я буду участвовать в судебных заседаниях, как председатель парламентской следственной комиссии. Думаю, этого добиться в председательствующего удастся. Кроме того, коллектив журналистов газеты «Голос Украины» провел собрание и выделил от себя общественного защитника. Им будет руководитель юридического отдела парламентской газеты Сергей Эдуардович Демский. Отменный юрист...

         И еще принес мне новость С. Правденко: двоих общественных защитников в процесс выделяет Союз журналистов Украины. В качестве одного из них выступит сам председатель Союза Игорь Лубченко. Вторым будет начальник юридического отдела Союза журналистов Григорий Таран.

         Я бодрился, понимая, что вместе с двумя адвокатами - это уже определенная сила.

         День первого судебного заседания, хоть я его и очень ждал, все равно пришел как-то неожиданно. Когда ранним утром поступила команда сдать все казенные вещи - матрас, одеяло, подушку, ложку, миску, я был еще не готов на выход. По длинным коридорам и подземным переходам из «кучмовки» меня повели «на боксы». Так называется та часть СИЗО, где в отдельных камерах без окон содержат тех, кто только что прибыл в изолятор или отправляется из него на суд, то ли на этап. Своеобразные удушливые душегубки для арестантов. Более благородно эти гиблые места просто назвать не могу.

         Мне показалось, что самое трудное во всем этапе жизни в СИЗО - это как раз провести несколько часов «на боксах». Сюда в камеры подсудимых набивают, словно банки селедкой. В одном каменном мешке утром собирают людей, которые направляются по определенному маршруту. Те, кого «автозак» - закрытая тюремная камера на колесах - повезет по судам в одном направлении: скажем, Минский, Подольский, Ватутинский районы. Бывает, что машин на транспортировку «бандитов» выделяется всего несколько, посему в боксе приходится ждать до тех пор, пока «автозак» не сделает предварительный объезд трех судов города, в котором все больше и больше автомобильных пробок. Потому дождаться, пока тебя отправят в суд, невыносимо трудно.

         Во-первых, нечем дышать. Вентилятор, который где-то гудит, то ли не работает вообще, то ли слишком маломощный. Уже через полчаса все сидящие и стоящие в этой душегубке покрываются градом пота. Говорят, что летом, в жару, побывать «на боксах» - все равно, что отбыть недельный карцер.

         Во-вторых, люди собрались не в санаторий, их везут в суд. Все необычайно возбуждены, нервны. Каждый, кого впускают через кованую дверь, переступив порог, первым делом закуривает или просит у «братвы» сигаретку. Помещение не только очень тесное, но еще и удивительно низкое. Станешь в полный рост - потолок оказывается на голове. Представьте себе, если в такой каменный мешок, размерами 3x4, набивают человек 25, и все они на протяжении часа, двух, а то и трех, четырех постоянно курят и курят. Сколько можно выдержать в таком микроклимате?

         В-третьих, больнее всего удручают разговоры. О зонах, о сроках, о судьях и прокурорах, подельщиках и свидетелях. О том, в каких судах какие порядки. Кто из судей сколько привычно «дает». Кто из них берет «на лапу» и сколько у кого стоит, чтобы год «скосить». Какой «тандем» самый страшный для подсудимого. «Тандем» - это судья в паре с прокурором. Один, как обвинитель, просит «выписать», другой - «насыпает» года.

         Послушаешь - уши вянут. Не верится, что где-то рядом есть другая жизнь. С проблемами, которые не касаются сроков отсидки и «хороших» да «гиблых» мест лишения свободы. А когда бывалые начнут анализировать, где, на какой зоне лучше «мотать срок», хоть волком вой. Сердце колотится, готово выскочить из груди. За что, скажите, мытарства эти? На «боксах» чувствуешь себя, словно inter sacrum saxugue (известное латинское выражение) - между жертвенником и камнем. Если точнее - подобно положению жертвенного животного, убиваемого, согласно древней обрядности, каменным топором.

         В «автозак» тоже набивают почти силой. Первые на лавки садятся бочком, последние - на колени тем, кто раньше умостился. В отдельную клетку сюда же запускают женщин или малолеток. Без них не бывает почти ни единого рейса. Сколько ни приходилось ездить, барышни все попадались такие, что куда там мужчинам - по знанию матерных слов и вульгарно-развратному отношению к жизни.

         Запомнилась одна, может быть, потому, что еще до встречи в «зэковозе» я уже где-то слышал о ней. Как раз, кажется, «на боксах». Внешне броская и на улице, наверное, даже красивая, она до того чертыхала ментов, которые нас сопровождали, отгородившись от остальных «пассажиров» решеткой, что я подобных речей и не слышал в обиходной речи. Появившись на пороге крытого авто, она сразу же заявила, что мать ее, полковник милиции Мамонова, или Мамонтова, «пооткусывает всем все», если кто из легавых притронется к ней, попробует надеть наручники. «Моя душа, - заявила она, - живет на этапе, а тело принадлежит только братьям-зэкам». Все вокруг от удовольствия загудели. «Своя баба, в доску своя!» - слышал я возгласы рядом.

         Барышня веселила всех всю дорогу, пока ее не высадили в каком-то суде. Потом «зэки» рассказывали, что мать у нее и впрямь полковник, и чуть ли не каждую неделю бегает она к дочери на свидание. Но уже второй или третий раз сама ее и сажает в тюрьму, ибо совладать с отпетой хулиганкой и воровкой тоже не может. Чужая семья - темный лес, но девка, похоже, точно была «отпетая» и, похоже, жизнь взаперти ей была романтична.

ВЕРЮ В ХИТРУЮ ПРИМЕТУ

         Когда открыли двери «автозака», первым, кого я увидел возле суда, был Олег Ляшко, редактор газеты «Политика». Выход из машины был оцеплен конвоем милиции. Люди в форме проложили подсудимым дорожку от двери машины к дверям суда. Но Олег, было видно, силой прорывался сквозь ряды милиции, что-то злобно выкрикивая.

         Олег, это настоящий «гаврош» украинской журналистики, личность загадочная и несколько комичная. И я просто не могу не рассказать о нем то, чего никто не знает.

         Впервые о Ляшко я услышал в начале лета 1990 года. Я пришел брать интервью в заместителя министра внутренних дел Украины, кажется, его фамилия была Бартошевич. Мы сидели и разговаривали строго по теме беседы, когда ему вдруг позвонили по одному из телефонов. Взяв трубку, генерал вдруг занервничал, потом кому-то крикнул:

         - Ну и пишите, я не боюсь...

         Бросив трубку, повернулся ко мне весь красный, вспотевший.

         - Вы Олега Ляшко не знаете? - спросил меня.

         - Нет, не знаю, не слышал, - ответил я удивленно. - А кто это?

         - Значит, вы просто счастливы, - сделал вывод Бартошевич, - а то мы тут все от него уже очумели. Всех пацан замордовал.

         - Так кто же это такой?

         - Совсем молодой хлопец. Кажется, ему то ли девятнадцать, то ли еще и этого нет. Образование - только средняя школа, и то, если не ошибаюсь, выпускные экзамены сданы экстерном. И вот этот малец каким-то образом втерся в доверие Андрея Владимировича.

         - Вашего шефа, министра внутренних дел Василишина? - уточнил я.

         - Вот именно. Шеф сделал его своим каким-то там техническим помощником. А тот надел форму полковника, сфотографировался и выписал себе удостоверение чуть ли не заместителя министра. Начал выезжать в области и районы, устраивать проверки личного состава отделов внутренних дел. На местах его фамилия гораздо строже звучала, например, чем моя.

         В это время отворилась дверь и в кабинет вошел высокий с виду генерал Масловский, в то время возглавлявший ГАИ МВД Украины.

         - Подскажи, - обратился к гаишнику Бартошевич, - какие Ляшко повесил номера на свою машину?

         - 02-00 КИВ, - сказал Масловский. - Отсюда, из министерства, на все посты ГАИ ушла телефонограмма: приравнивается к номерам автомобиля члена Политбюро Щербицкого, Александра Павловича Ляшко, председателя Совмина...

         - Да вы что? - вырвалось у меня. - И это в девятнадцать лет!?

         - Мошенник и аферист, - нервно поднялся из-за стола Бартошевич. - Настоящий Остап Бендер...

         В ответ на мои слова, откуда, мол, взялся такой, генерал Масловский только безвольно развел руками. Дескать, что попишешь. На то воля министра.

         - Ничего, он столько нахомутал, присвоил себе машину, - возбужденно заговорил заместитель министра. - Уже все следователи нашли. Будет сидеть, как миленький. Так он нынче, знаете, кем заделался? Редактором газеты «Коммерческие вести». Теперь вот, слышали, угрожает мне, мол, напишет такую статью, что я попрощаюсь с должностью...

         Замечу, что это как раз было то время, когда каждая острая публикация в прессе общественностью воспринималась «на ура», а партийные органы старались тут же экстренно принять надлежащие меры по устранению отмеченных прессой недостатков. Высокие чины просто дрожали, боясь того, дабы их фамилии не попали на страницы изданий. Так что Ляшко, похоже, умело держал в «ежовых» рукавицах все руководство МВД. Это чувствовалось по настроениям генералов Бартошевича и Масловского. Они, похоже, пуще огня боялись «пацана» Ляшко, который вооружился обыкновенным журналистским пером.

         Я слушал все и никак не мог поверить в то, что это реальность. Но вскоре о подвигах девятнадцатилетнего «полковника» Ляшко широко рассказала газета «Киевские ведомости». Об этом заговорили все в столице. Еще, наверное, через год-полтора и «Правда Украины» рассказывала о том, что молодому «мошеннику», которым якобы сам себя назначил помощником министра внутренних дел и «по полной программе» использовал «служебное положение» в личных целях, суд определил шесть лет тюрьмы.

         После этого прошло несколько лет. В 1996 году мне позвонил один уважаемый мной заместитель министра (извините за то, что не буду на этот раз уточнять какого именно министерства) и попросил почитать одну статью, которую принесет молодой человек. Посоветовал присмотреться к нему.

         Вскоре энергичный хлопец, одетый по-франтовски в стиле а la dendy, худощавый с виду, но с удивительно крепким пожатием широкой ладони, принес чернилами написанную статью о проблемах Чернономорского морского пароходства. В отдельную папочку он собрал документы, подтверждающие все, о чем говорится в материале. Было видно, что он хорошо ознакомлен с редакционными правилами подготовки материалов к печати. Да и редактировать статью совсем не нужно было. Написана она была в хорошем, динамичном стиле. Мы ее только набрали на компьютере и поставили в номер.

         С очередной статьей Олег Петровский, как он представился мне, пришел через неделю. Получилась блестящая публикация о непорядках в деятельности прокуратуры и судов. Затем еще и еще. Вскоре без Олега, без его острых, критических и доказательных статей «Правда Украины», похоже, не могла уже обойтись. Его публикации были, что называется, в масть.

         Я сразу приметил, что это был человек не по годам взрослый. И такой, который не до конца раскрывает свои карты. С некоей изюминкой за публичным кадром.

         Как-то он пришел ко мне с предложением: давай, мол, зарегистрируем еще одно издание. Но уже не коллективное, как «Правда Украины», а частное. Одно на троих. Учредителями будем мы вдвоем с Олегом, третий - начальник Черноморского морского пароходства, который обещает полное финансирование. Раскрутим новую газету с помощью «Правды Украины».

         После того разговора я проснулся ночью и сел за рабочий стол дома, дабы составить проект нового издания. «Название, - написал я, - «Политика». Выходит раз в неделю вкладышем в газету «Правда Украины». Через полгода - отдельное издание...»

         Утром, а это была суббота, я отвез этот набросок на проспект Леси Украинки, где жил Олег. Позвонил ему с мобильного телефона. Спустившись к машине, Петровский быстро прочитал предложенный проект и от радости бросился пожимать мне руку. «В понедельник, - помнил он своим чеканным голосом, - все уставные документы будут у нас на столе. А за название - просто «Спасибо!».

         Вскоре я уже читал уставные документы. Обращало на себя внимание то, что и впрямь соучредителей было три. Первой строкой везде значился я, но фамилий Петровского и начальника ЧМП Стогниенко, как договаривались ранее, нигде не было. Я спросил Олега, как это все понимать. Он ответил, что Стогниенко, да и он якобы не хотят светиться, поэтому от них будут подставные лица. Ну, что сказать, можно ведь и так.

         Очень быстро все формальности были улажены, и Петровский привез из Министерства информации Украины свидетельство об учреждении новой частной общественно-политической газеты «Политика». Тут же он показал мне протокол собрания соучредителей, которые якобы приняли решение назначить главным редактором издания Олега Петровского. Чтобы это стало документом, требовалась и моя подпись. Я не раздумывал. Не могу же я быть сразу руководителем двух газет. Пусть, подумалось, дерзает молодой Петровский.

         Так в «Правде Украины» появился вкладыш газеты «Политика». Ее подписывал редактор Олег Петровский.

         Не помню, сколько и выпусков вышло в свет. Может, пять или шесть. Олегу отвели мы в редакции отдельный кабинет. Задиристый и горластый, он очень скоро стал переругиваться с моими заместителями, которые фактически верстали и основной номер издания, и вкладыш. Дело в том, что газета в издательстве выпускается в соответствии с графиком. Все основные процессы расписаны по часам и минутам. Какую и когда полосу, например, нужно сдавать в печать - Олег не мог понять. А может, и не хотел. Он вносил правки в свои две страницы и тогда, когда вкладыш, согласно расписания, должен был уже быть смыт и отдан под пресс для изготовления металлических матриц. За каждый конкретный срыв графика приходилось платить штрафные санкции как раз «Правде Украины», ибо договор издательства был подписан именно с нашим изданием.

         - Я этого твоего щенка, - влетел ко мне как-то разъяренный первый заместитель Владимир Малахов, - просто убью. Он весь день спит, а когда сдаем полосы, лезет в готовую страницу со своими дурацкими правками. Ничего в верстке не понимает, а пытается перемакетировать все, не слушает никого, и самое главное - нагло на всех орет. И на меня тоже...

         Однажды, буквально вцепившись друг в друга, они вдвоем влетели ко мне в кабинет. Кто-то из посетителей как раз находился у меня на приеме. И не вспомню сейчас, кто именно. Когда закрылась дверь за спорившими, гость спросил:

         - А кто этот малый, такой горластый? Он работает у вас?

         - Нет, не работает, но мы запускаем совместно частную газету «Политика», которая выходит пока вкладышем в нашем издании. Это ее редактор Олег Петровский.

         - Да какой же это Петровский? - буквально подпрыгнул на месте мой гость. - Я его узнал - это же, без всяких сомнений, знаменитый Олег Ляшко...

         - Какой Ляшко? - теперь уже удивлялся я, со страхом смутно догадываясь, о каком именно Ляшко идет речь.

         - Тот самый, который развел генерала армии Василишина и который чуть было не подчинил себе все МВД. Я узнал его по голосу, говорил посетитель. - Был на суде, где рассматривали уголовное дело «девятнадцатилетнего полковника». Ему же впаяли тогда шесть лет за мошенничество. Я на всю жизнь запомнил его голос, с металлом. Внешне он здорово изменился, возмужал, а вот голос все тот же бойцовский...

         Я сидел в оцепенении и не знал, что делать. Неужели это возможно? Как он ловко обвел меня вокруг пальца! А человек, который мне его рекомендовал, он об этом знает? Я бросился набирать телефон знакомого заместителя министра. Увы, никто не брал трубку. Секретарь внесла подшивки нашей газеты за предыдущие годы, мы вдвоем с моим гостем начали быстро искать в «Правде Украины» статью о похождениях «мошенника» от милиции Олега Ляшко. Наконец-то открыли этот номер и, попеременно сменяясь, в голос начали читать. Боже ж ты мой, вот это Петровский! Вот это редактор газеты «Политика», которая есть частью «Правды Украины»!

         На душу мне лег тяжелый камень. Сердце тоже билось в бешеном ритме. Не хотелось верить, что произошло все именно так, как произошло. Но как говорят, заряженному танку в ствол не смотрят. Сколько ни откладывай, все же непременно нужно было идти к Олегу. Думалось, а, может, все-таки мой гость ошибся. Я позвонил по прямому телефону в кабинет Петровского, он был на месте. Сообщил, что сейчас загляну по делам.

         Олег сидел за двумя сложенными буквой «Т» столами и с интересом смотрел на меня. Ибо к нему сюда я еще не приходил. До этого все вопросы решались в моем рабочем кабинете.

         - Ты знаешь такого человека, как Олег Ляшко? - спросил я его неожиданно и прямо.

         Петровский от неожиданности вздрогнул, но буквально через мгновение взял себя в руки. То ли он так умело владел собой, то ли был готов к тому, что однажды такой разговор все равно возникнет.

         - Это я, - сказал он просто и даже, похоже, с издевкой, криво улыбнулся.   - И что же мы теперь будем делать, Олег? - такими были мои слова. - Зачем же ты меня так жестоко обманул?

         - У меня не было иного выхода, - заявил он. - Я изучил все издания и понял, что по духу, правдивости публикаций больше всего мне подходило ваше. Вот я и начал внедряться. А вы сами написали проект издания «Политики». Он у меня есть с собой, - после этих слов Олег, уже не Петровский, а Ляшко, полез в свои документы и достал лист бумаги с моими каракулями, над которыми я корпел летней ночью. Он показал его мне и тут же положил поглубже в папку. Что возьмешь, подумал я про себя: мошенник, да и только. Обложил меня со всех сторон.

         - Как мне все это теперь объяснить людям, с которыми я работаю? Которые избрали меня главным редактором. Сегодня знаю только я, что ты не Петровский. Завтра, возможно, узнает вся редакция. Журналистов же не обманешь. Все равно ведь станет известно, что ты знаменитый Олег Ляшко.

         - Ну и что, - заявил он. - Я освободился досрочно. В правоохранительных органов ко мне вопросов нет. Теперь вот появилась уже и газета, благодаря вам. Если мешаю, я могу уйти...

         Как поступить, я просто не знал. Тем более, что буквально через день я должен был уехать в круиз по Средиземному морю. Объявить в редакции, что вместо Петровского мы имеем дело с самым отпетым мошенником демократичного периода Украины Олегом Ляшко и оставить коллектив с этой проблемой я, разумеется, просто не мог. А билеты на морской лайнер уже были в кармане.

         - Давай поступим так, - сказал я Олегу. - Я уезжаю в двухнедельное путешествие. Никому об этой истории не говори ни слова. Ты и дальше продолжай заниматься тем, чем занимался. А после моего возвращения домой мы разлучаемся. К этому времени, пожалуйста, подготовь документы о выводе меня из соучредителей «Политики». Чтобы я мог объясниться перед журналистами «Правды Украины», доказать им, что я и впрямь ничего не знал о тебе...

         Олег все исполнил в точности. Но за это время он так подставил нашу газету, что я после разлуки с ним еще полтора года ходил по судам, отдуваясь за грехи Петровского-Ляшко. Олег написал разгромную статью о корпорации ДЭУ, которая только-только вступали на автомобильный рынок Украины. Он назвал президента могущественной корейской фирмы проходимцем и заявил, что якобы протии того на родине заведено очень серьезное уголовное дело.

         Это возымело молниеносную реакцию. В Киев съехались представители ДЭУ из ряда европейских стран. Они потребовали немедленной встречи с руководителем «Правды Украины».

         Контактируя с возмущенными корейцами по телефону, Олег договорился, что их примет главный редактор газеты Александр Горобец. Хотя я, как вы уже знаете, в это время был где-то между Мальтой и Сицилией.

         В назначенное время группу корейцев у здания издательства «Пресса Украина» встретил прилично приодетый водитель частного авто Олега Ляшко и провел в приемную главного редактора «Правды Украины». В моем рабочем кабинете в это время сидел разодетый и английский костюм, сверкая золотыми часами и таким же браслетом, господин Петровский-Ляшко. Он выдавал себя, разумеется, за Александра Горобца. Предварительно заявив секретарше, что, дескать, ему нужно в солидном кабинете провести переговоры с представителями корпорации ДЭУ. И просил никого не пропускать в кабинет во время встречи.

         Дальше расскажу то, что слышал от других, ибо Олег так и не поведал мне в деталях о самом «ходе переговоров». Но есть сведения, что все выглядело примерно так. У Ляшко был уже заготовленный хвалебный текст о великом и мудром создателе корпорации. Он, похоже, извинился перед корейцами за оплошность с публикацией не до конца проверенной статьи, пообещал, что впредь подобного не будет. И заявил, что редакция готова опубликовать опровержение. Но было бы лучше, если кроме опровержения в этом же номере газеты появится и статья об непревзойденном руководителе ДЭУ. Но это уже, разумеется, будет платной услугой.

         Как мне рассказывали, Олег назвал сумму в тысячах долларов США. Не могу утверждать, что это было именно так. Но огромные деньги, как потом доказывали мне в суде представители корпорации ДЭУ, их люди отдали или перечислили на расчетный счет то ли Ляшко, то ли редакции газеты «Политика».

         И что вы думаете, после этого сделал знаменитый Олег Петровский? В следующем номере вкладыша «Политика» он написал, что после его разгромной статьи к нему явились функционеры ДЭУ (он перечислил имена всех прибывших на встречу корейцев, их должности) и предложили ему взятку - деньги. Огромные деньги (да еще в иностранной валюте!), что было грубейшим нарушением законодательства, дабы он опубликовал опровержение и хвалебную оду в честь руководителя ДЭУ. Но газета «Политика», мол, не продается, а тот, кто желает нарушать законы Украины о валютных операциях, может поплатиться свободой. Вот такой неожиданный поворот.

         Когда же я вернулся на работу, никто в редакции ничего обо всем этом и не знал. А Олег подготовил, как мы договорились с ним рацее, документы на «развод». Я их подписал, выйдя из соучредителей «Политики». Ляшко собрал свои вещи и уехал на новое место, куда-то в центр Киева. Мне пришлось собрать весь коллектив «Правды Украины» и рассказать всю историю с вкладышем газеты «Политика» и почему он так внезапно перестал выходить в нашем издании.

         Не успели в редакции улечься страсти вокруг обсуждения происшествия с объявлением бывшего знаменитого мошенника Ляшко в редакции «Правды Украины», как тут из суда поступил иск на 168 (!) миллионов гривен от корпорации ДЭУ. Корейцы опротестовывали все утверждения О. Ляшко. Представлять интересы ДЭУ в суде взялась юридическая фирма «Проксэн», которую возглавлял Александр Задорожный. Тот, который вот уже два созыва трудится в составе Верховной Рады и является представителем президента Украины в парламенте. К тому же, двое юристов фирмы специально прилетели по этому поводу из Сеула. Они и поведали о том, как Олег рядился в тогу главного редактора «Правды Украины», как выдавал себя за меня и как обвел вокруг пальца целую группу корейцев.

         Истцам я пытался доказать, что «Правда Украины» здесь ни при чем. Все напечатано на страницах газеты «Политика». Что я лично никогда не встречался с представителями корпорации ДЭУ, не брал у них никаких денег.

Украинские и корейские юристы в один голос утверждали, что как такая, газета «Политика» еще и не издавалась, когда появились пасквили. Заказ на полиграфическое исполнение номеров, в которых содержались обличительные и не соответствующие действительности материалы, осуществляла редакция газеты «Правда Украины». Она, получается, якобы и распространила неправдивые материалы о президенте ДЭУ.

         С этим можно было и спорить, но и соглашаться тоже. Ведь и в самом деле, «Политика» распространялась по адресам подписки «Правды Украины».

И вот, в первый день слушанья моего уже уголовного дела, великий комбинатор Ляшко первым встречал меня под судом.

         -Сан Саныч, держись, - кричал он своим зычным, с нотками металла, голосом, отчаянно борясь с милиционерами. Они не давали ему возможности заснять все происходящее фотокамерой.

         Я подумал о том, что если первым в весеннем, благоухающем зеленью городе я увидел знакомого и им оказался знаменитый хитрец Олег Ляшко, стало быть, мне повезет - светит свобода...

ДЕПУТАТЫ ЕВРОПАРЛАМЕНТА НАШЛИ МЕНЯ В СИЗО

         Первый день судебных заседаний закончился примерно к 17 часам и необычайно расстроил меня. Не было достигнуто главного - освобождения из-под стражи. Трижды защита вносила ходатайство об этом, но судья Ватутинского районного суда г. Киева, которая слушала уголовное дело против меня, упорно, посылаясь на протест прокуратуры, отклоняла его. Было понятно, что у судьи и прокурора есть четкая установка - держать журналиста под стражей. Хотя малейших на то оснований не было.

         Я с черным сердцем возвращался в СИЗО. Опять проклятые «боксы», ужасающий смрад никогда не проветриваемого помещения тюремного централа. Скрежет засовов «кучмовки». Землистое лицо Аркаши и других обитателей «хаты». И расспросы, расспросы, хихиканья отпетого «зэка»:

         - Сан Саныч! Похоже, они тебя не выпустят уже никогда. Если бы это хотели сделать, расконвоировали бы сегодня. А так будешь сидеть. Ни за что... Хи-хи-хи, - злобствовал Катеринич.

         Сердце сжималось от боли, кровь стучала в висках. Я отворачивался к стенке и вновь изучал на ней каждый бугорок. Вспомнилось, как активно вели себя на процессе Сергей Правденко, Игорь Лубченко, Сергей Демский, Григорий Таран. Как лукавил прокурор, высокий, словно жердь, худой человек.

         В том же ключе, когда защита наступает, доказывая полную абсурдность обвинений, а суд отказывается удовлетворить ходатайство об освобождении из-под стражи, потому что против этого прокуратура, прошли еще два или три судебных заседания.

         - Ничего, - успокаивали меня адвокаты Семен Портяник и Виктор Чевгуз. - Вы же видите: все доказательства вины у них рассыпаются. Ни единого аргумента. Все высосано из пальца. Но есть четкое указание - держать до последнего. Вот придет время, послушаем пленки, тогда все станет на свои места.

         С этими заявлениями нельзя было не согласиться. Однако вновь и вновь возвращаться в адскую действительность следственного изолятора становилось выше моих сил. Почему творится такая несправедливость? - спрашивал я себя. И ответа не находил. Ведь держать подсудимого под стражей стало уже не прихотью самой лишь прокуратуры, которая, разумеется, выполняла заказ особой государственной важности, а, получалось, - и суда. Что же за общество мы построили? Выходит, диктатуру.

И вот под занавес одного дня судья вдруг сказала:

         - Завтра у нас должно было состояться очередное судебное заседание. Но его не будет. Дело в том, что к Александру Александровичу на «прием» попросились три депутата Европарламента. Я подписала разрешение на их встречу в расположении СИЗО. Так что встречаемся через день...

         Чего-чего, а подобного поворота событий я никак не ожидал. Меня никто об этом не предупредил. Но больше всего слух резануло это - Александр Александрович. Не подсудимый, не Горобец, как до этого всегда обращалась судья, а по имени и отчеству.

         Неожиданности этого дня этим не закончились, а только начинались. При посадке арестантов в «автозак» старший из конвоиров вдруг подал команду:

         - Горобца посадить крайним. Смотрите, - обратился к сержантам, - чтобы ему там было удобно...

         Как только машина подъехала к выгрузке «живого товара», к ней подошел майор. Ему из кабины передали некие документы, и как только отворилась дверь, он подмигнул мне:

         - Сан Саныч, пошли!

         Минуя проклятые «боксы», мы двинулись по этажам изолятора и вскоре очутились в канцелярии централа. Остановились под дверью начальника СИЗО. Майор открыл её передо мной, любезно приглашая войти.

Из-за стола поднялся невысокого роста полковник. Он вышел на средину кабинета, протянул руку, пригласил садиться.

         - Ну, как дела в суде? - спросил заинтересованно.

         - Продвигаются, - уклончиво ответил я. - Если бы хорошо, то сюда бы не возвращали...

         - Сан Саныч! - глядя мне в глаза, сказал начальник СИЗО. - Завтра, как вы, надеюсь, уже знаете, к вам приезжают депутаты Европарламента. Вы же понимаете, таких гостей у нас еще не было никогда. И вряд ли когда появятся еще. Я вам честно скажу, что вся моя судьба лично сейчас зависит от вас. Стоит вам пожаловаться - и не будет у меня этих погон, работы. Ну, всего. Кажется, вы понимаете мое положение. И потом я, сколько мог, помог вам здесь...

         Тут нужно заметить, что буквально через неделю после «поселения» в СИЗО меня неожиданно вызвали из камеры поздним вечером. Такого в изоляторе практически не бывает, ибо все процессуальные работы с подследственными проводятся на протяжении рабочего дня - визиты следователей, встречи с адвокатами, родственниками. Посему, больше всех всполошился Аркаша. Когда в кормушку конвоир передал мне приказ готовиться на выход без вещей, Катеринич сорвался с нар, забегал туда-сюда в углу.

         - Что за вызов, что за вызов? - размышлял он вслух. Все притихли, слушая только Аркашу и то, как я, шаркая одеждой, спешно одеваюсь на выход. - Не иначе будут тебя записывать в сексоты, - пришел к неожиданному выводу зэк.

         Катеринич ошибся. Меня повели прямо к начальнику СИЗО.

         - Я хотел с вами познакомиться, - заявил тогда мне полковник. - Такие, как вы, арестанты в здешних апартаментах бывают очень редко.

         Наверное, с десяток минут мы разговаривали о том, о сем. Он жаловался, что на попечении у него более трех тысяч человек, а из бюджета деньги не поступают совсем. Кормить людей нечем. Капусту выпросил в колхозах, картошку тоже.

         - Помочь вырваться отсюда не смогу, - на прощанье говорил тогда мне Владимир Николаевич. - Но кое-что уже сделал. Определил в наилучшие в изоляторе условия - на «кучмовку», в «тройник». Если вдруг начнутся в камере притеснения, разные там «прессования» - найдите способ сообщить мне. Я помогу...

         С этим уговором мы тогда распрощались. Когда меня «давили» с прогулками, я несколько раз хотел, было, через конвоира передать записку начальнику СИЗО, но ждал, когда уже станет совсем невмоготу. До этого не дошло. Потому теперь я и не стал вспоминать о «прессовании» «хаты». Он этого, видимо, и не знал. Для этого в СИЗО есть другие люди, есть спецчасть.

         - Претензий к вам, вашим людям, Владимир Николаевич, - сказал я, - у меня нет. И так за все спасибо...

         - Тогда, возможно, есть какие-то пожелания?

         Я задумался.

         - А пропылесосить камеру нельзя? - вдруг вырвалось у меня.

         - Камеру? - переспросил он. - А какой у вас номер? Не то, что нужно, а непременно надо... А вдруг они пожелают увидеть, в каких условиях живет главный редактор.

         Он вскочил со стула и поспешил к пульту и телефонам.

         - Слишком много пыли, - говорил я, как бы извиняясь за хлопоты. - Хоть бы раз пропылесосить. Там этого никто и никогда не делал.

         Полковник нажал один, второй пульт.

         - Пылесос у нас есть? - спрашивал кого-то. Было слышно, как на линии связи возникла вдруг длинная пауза. На том конце провода переспрашивали, видимо, не понимая, зачем в тюрьме пылесос. Что за странный такой вопрос.

         - Да, ты не ошибся, именно пылесос, - почти закричал в трубку Владимир Николаевич. - Обыкновенный пылесос. Нужно срочно вылизать 332 «хату», в которой находится главный редактор «Правды Украины». Если нет, бери мою машину и срочно лети домой. Вези свой. Я тут с Сан Санычем беседую, чтобы через полтора часа 332 на «кучмовке» сияла. И обязательно с хлорочкой, слышишь, с хлорочкой протереть все. Чтобы сияла, как кошачьи глаза...

         Побеседовав со мной еще полчасика, начальник СИЗО, снабдив журналами и газетами, спровадил меня в боковую комнату, свою, так сказать, опочивальню, поставив здесь передо мной чайник, печенье и варенье. «Отдыхайте, - сказал, - я вам мешать не буду. Включайте телевизор...»

         Когда поздно вечером я возвратился в «родную» 332-ую «хату», ко мне под ноги бросился озверевший Аркаша.

         - Что за херня, Сан Саныч! Нафига нам этот уют, - закричал он. - Нас два часа держали в обезьяннике, пока тут мыли и драили. Там даже сесть не было на что. У меня чуть ноги не отвалились...

         - И пылесосили?

         - Ты вообще охренел, заставил их пылесосить камеру. Никто такого никогда не делал. Ты что не мог понять: я не терплю чистоты. Разве не знаешь: пауки любят замшелые углы...

         Все арестанты хохотали. Аркаша, как заведенный, бегал по камере и отчитывал меня за то, что «хата» оказалась чистой, как первоклассный номер гостиницы.

         На следующий день в чистой и уютной комнате СИЗО, вместе с обоими своими адвокатами, я встречал гостей. Через порог переступила высокая сухопарая дама, за ней шел переводчик. Следом ступали еще трое мужчин. Одного из них я знал. Это был народный депутат Украины, он же представитель Украины в Европарламенте, Анатолий Раханский. Имя женщины было - Ханне. Ханне Северинсен. Записал я и фамилии мужчин, депутатов Европарламента.

         Во встрече принимал участие и начальник СИЗО. Он был в парадном мундире. Под окном расположилась женщина в военной форме. Она отвечала за чай и сладости, подавая их через каждые двадцать минут.

         Госпожа Северинсен предупредила, что самое большее у них времени - полтора часа. Ибо весь день расписан на встречи буквально по минутам. Мы беседовали три часа. Похоже, гости из Страсбурга пожелали разобраться в моем деле до тонкостей.

         Прощаясь со мной, госпожа Ханне Северинсен заявила:

         - Этими днями американский комитет защиты журналистов главу вашего государства зачислил под номером шесть в десятку мировых «врагов прессы». Мы убедились на вашем примере, что это справедливо. В свою очередь, наш комитет, в котором мы все трое работаем, вынесет на рассмотрение Европарламента специальное постановление о вашем противоправном содержании под стражей. Если к этому времени суд вас не выпустит на волю. Об этом мы будем тоже говорить на заключительной встрече с руководителями Украины...

         Это поддерживало и окрыляло. Под конец встречи я сказал европарламентариям, что условия содержания под стражей меня вполне удовлетворяют. Показывая на начальника СИЗО, который сидел рядом, я заявил:

         - А Владимира Николаевича арестанты ласково называют «батей». В условиях, когда деньги на питание не поступают вообще, он кормит нас по высшему разряду...

         Один из парламентариев легонько поднялся, поклонился полковнику, который обомлел от радости, и пожал ему руку. Ханне Северинсен, сделав кивок в его сторону, почему-то по-французски тихо произнесла ему: «Мерси!»

         Прощаясь в тот день со мной, госпожа Северинсен заметила:

         - А сказать спасибо, что мы вас нашли, вы должны Леониду Косаковскому. Это он помог нам встретиться с вами...

         За что я еще раз говорю большое спасибо Леониду Григорьевичу.

ТОЧКА ВОЗВРАТА

         Жизнь - движение между желаемым и неминуемым. В этом воочию убеждаешься за засовами острога. Строишь, строишь планы, а выходит только так, как судьбе угодно. Разве, положим, мог я подумать раньше, что начнется суд, и будут дни за днями проходить в заседаниях, а я все так же буду находиться под стражей. Да за что, да на каком основании?

         И впрямь, оснований никаких, но сила диктатуры в стране такова, что ей ни по чем законы, требования Конституции. Прокуратура категорически против освобождения подсудимого до вынесения приговора, и суд стоит перед ней на задних лапках. Особенно ясно это стало после того, как по требованию общественных защитников в суд была доставлена аппаратура и сотрудник института судебно-медицинской экспертизы долго пытался ее наладить. Полдня участники процесса, сделав уши топориками, «слушали» некую аудиозапись, которая могла доказать мои «преступные» намерения. Но никто так и не услышал ни единого голоса. Его, похоже, вообще не было на пленке. Только треск да шум.

         Как мог, возмущался по этому поводу председатель следственной комиссии Верховной Рады, народный депутат Украины Сергей Правденко:

         - Это ведь ничем не прикрытая расправа. Доказательств - ни единого, а человека восьмой месяц держат за решеткой. Настоящий бандитизм...

         - Хорошо, хоть мы тут есть, - говорил председатель Союза журналистов Украины Игорь Лубченко, - убеждаемся воочию: по заказу посадили, по заказу держат. И такое допускают по отношению к главному редактору центрального издания, журналисту. А что уже говорить о простых смертных людях? Как добиться правды им?

         Я хоть и далек от авиации, но прекрасно знаю, что у летчиков очень важное значение имеет такое понятие, как точка возврата. То есть, максимальное расстояние от удаления. Стоит пройти его и начинается бесконечность. Иными словами, если минуешь ее, назад уже не вернешься. Не хватит, положим, топлива вернуться, дотянуть домой.

         Вот Антуан Экзюпери, летчик и писатель, утверждают, миновал свою точку возврата и ушел в вечность, в мир иной.

         Я хорошо понимал, что моей точкой возврата должен был стать май 1999-го. Если я не разверну ситуацию вспять, не выиграю у моих оппонентов логически, умственно, значит, придется просто уйти за облака жизни. Навсегда.

         Ситуация сложилась схематически такая. Следствие утверждает, что якобы в конце одного рабочего дня у меня были определенные преступные намерения. Место действия - помещение редакции, время - примерно 18 - 18,15 вечера. День - 10 сентября 1998 года.

         Первой опомнилась моя жена Ольга. На первом же свидании в следственном изоляторе она почти знаками, не особенно распространяясь в телефонную трубку, поскольку была уверена, что нас прослушивают, передала: именно в это вечер я купил плащ. В телефонную трубку лишь сказала: «Корешок дома». И я все вспомнил...

         Да, это было мое спасение, мое железное алиби. Те, кто готовил операцию, не учли или попросту поленились прохронометрировать, несколько моих дней, вечеров. Иначе бы они не попали в такой очевидный просак. Или здесь мне помогал сам Бог...

         Я очень редко делаю покупки. Но надвигалась осень, стало заметно холодать. И я как-то вместе с сыном Тарасом отправился под вечер в универмаг. Мы сделали с ним две покупки - ему и мне.

         Скажу, что почти всегда до этого я беззаботно выбрасывал кассовые чеки. Зачем они мне были? Но тут словно кто подсказал или подбросил его в пакет к покупке. После визита супруги адвокаты передали: упакованный в универмаге «Украина» плащ, с кассовым чеком и целлофановым пакетом дома. Мне даже показали скопированный корешок. На нем четко выбито - «10 сен.»

         Мы решили, что следователю обо всем этом говорить не будем. Подобное, как договорились, должно стать нашим последним и неожиданным для прокуратуры патроном в патроннике. О факте покупки плаща, как неопровержимом алиби, решили рассказать непосредственно в суде.

         Можете представить, как имея этот аргумент в запасе, я жил с ним в душе более чем полгода, перенося все тягости тюремного быта. Если бы вы знали, как хотелось об этом громко заявить прямо в лоб следователю, который как раз на 10 сентября навешивал на меня всякую чушь. Как хотелось, например, сообщить об этом депутатам Европарламента. Но где гарантия того, что, узнав об этом, сотрудники прокуратуры не ломанутся в бухгалтерию универмага и под видом какой-либо проверки не уничтожат доказательство того, что такой плащ продавался вообще. А, главное, - в котором часу. Это ведь тоже очень важно. Кассовый аппарат, видимо, отразил и этот момент. Именно запись кассовым аппаратом времени приобретения покупки и была моим, что называется, железным алиби. Это было моим спасением.

         И вот дожили мы до того дня, когда нужно было выставить свои последние аргументы. Я хорошо помню, что это был четверг. Адвокаты пришли к выводу, что заявление это, как свое алиби, суду должен представить непосредственно подсудимый.

         На самом же деле, в то утро готовил я не одну, а сразу две сенсации. О второй я до этого дня ничего не сказал никому. Даже адвокатам Виктору Чевгузу и Семену Портянику.

         Дело вот в чем. Четвертый этаж, который занимала «Правда Украины» в издательстве, каждый вечер закрывался на ключ и сдавался на сигнализацию. Следствие велось настолько поверхностно, без уточнения деталей, что на этот факт вообще не обратило никакого внимания. Так вот, когда редакция сдается на сигнализацию, в книге записей, которая хранится на центральной проходной, делается соответствующая запись.

         Когда ко мне на свидание пришел сын Тарас, а он тогда тоже работал в редакции «Правды Украины», я попросил его очень аккуратно узнать, лучше всего самому, своими глазами увидеть, в котором часу 10 сентября четвертый этаж сдавался на сигнализацию. Через месяц он показал через стекло четыре выведенных ручкой цифры, с запятой посредине - 17,45.

         Это было еще одно алиби. Следствие и его свидетель попросту врали, что в тот вечер кто-то мог быть в редакции в 18 часов и позже этого времени, если охраняемый объект еще раньше (как видим, в 17,45) сдали под стражу и на момент «совершения преступления» - по версии прокуратуры он уже находился под сигнализацией. Значит, это было еще одним доказательством того, что дело против меня сфабриковали.

         Но об этом открытии я не сказал никому, даже своим адвокатам. Нужно было огорошить прокуратуру еще одним откровенным ее ляпом. Я очень боялся, что, возможно, кто-то из адвокатов где-то случайно проговорится и обвинению удастся уничтожить очень важную для меня улику - книгу сдачи объектов под охрану и сигнализацию издательства «Пресса Украины».

         Я поднялся и дрожащим от волнения голосом зачитал ходатайство суду. Это было предложение рассмотреть две вещественные улики, которые полностью снимали с обвиняемого все подозрения. Предлагалось в бухгалтерии универмага «Украина» (отдел мужской одежды) найти кассовый чек о продаже плаща 10 сентября 19У года, который я покупал примерно в то самое время, которое инкриминируется мне, как время возможного совершения преступления. При этом в ходатайстве подсудимый просил вызвать в качестве свидетеля народного депутата Украины Станислава Николаенко, который был при том, когда примерялась покупка. Второе, Суду предлагалось изъять и рассмотреть книгу сдачи объектов под охрану и сигнализацию издательства «Пресса Украина». Я утверждал, что запись в ней покажет: обвинение против меня - вымысел следствия. В указанное в обвинительном заключении время в помещении редакции не мог находиться никто.

         Я просил суд направить людей для изъятия вещественных доказательств, не прекращая заседания, не давая возможности представителю прокуратуры выйти из зала, вмешаться в дело или по звонку из присутственного места добиться уничтожения вещдоков. Мое предложение активно поддержали адвокаты и защитники. И только прокурор негодовал. Он был категорически против всего этого, как он называл, «спектакля». Представитель ведомства господина Потебенько утверждал, что все доказательства вины подсудимого собраны, что нужно переходить к прениям и выносить приговор. Что, дескать, защита, зная о подобных фактах, действовала противоправно, не заявила о них следствию. Как нужно, наверное, понимать, для того, чтобы они тут же были уничтожены.

         Судье деваться было некуда. По закону в процессе должны быть рассмотрены все заявления, доказательства сторон. Обойти вниманием такое важное ходатайство она никак не могла.

         Суд принимает решение: общественного защитника Сергея Демского направить в издательство «Пресса Украины» с предписанием: руководству комбината печати передать для изучения книгу сдачи объектов охраны на сигнализацию. Адвоката Виктора Чевгуза направить в бухгалтерию универмага «Украина» с другим предписанием: представить суду сведения о том, продавался ли 10 сентября 1998 года плащ мужской 56 размера, рост 3-ий. Суд запретил кому-либо покидать помещение зала, где проходил процесс, до возвращения посланцев.

         Примерно через два часа возвратился Сергей Демский. Он доложил следующее. Придя в издательство, юрист «Голоса Украины» попытался попасть к директору Владимиру Олейнику. Его отправили к начальнику службы охраны Медведю. Тот, узнав, в чем дело, по внутреннему телефону прочитал текст документа из суда директору издательства, раздобыл книгу сдачи объектов на сигнализацию и вдвоем с С. Демским начал листать ее. Нашли запись от 10 Сентября. С этим вдвоем отправились к директору издательства. В кабинете вместе с В. Олейником находился, видимо, уже приглашенный сюда начальник юридического отдела издательства.

         Посмотрев документ суда, В. Олейник заявил, что если бы это было предписание не суда, а прокуратуры, он бы, не задумываясь, отдал книжку для изучения. Начальник юридического отдела поддержал руководителя:

         - Поскольку это письмо из суда, мы можем либо отдать книжку суду, либо заявить, что такой книги у нас нет...

         Зажав злополучную книгу записей под мышку, начальник службы охраны издательства Медведь тут же при всех заявил С. Демскому:

         - Можете передать суду: у нас такой книжки нет...

         - А как вы могли пройти на охраняемый объект? - вдруг спросил В. Олейник Сергея Эдуардовича строго. - Все, все - уходите отсюда...

         Медведь показал С. Демскому на дверь.

         Услышав все это, С. Правденко, Г. Таран, И. Лубченко потребовали от суда возбудить уголовное дело против Олейника и Медведя за сокрытие улик, неуважение к суду. Председательствующая в процессе, похоже, несколько растерялась от напора, с которым выступили общественные защитники. Она заявила, что по этому поводу решение будет принято после того, как заслушаем второго посланца суда - Виктора Чевгуза.

         Однако, сколько ни ждали, в тот день Виктор Степанович в суд не возвратился. Мне всю ночь снились кошмары. Душу охватил жуткий сплин - тоскливое настроение, уныние. Утром дорога из СИЗО на Троещину показалась вечной. Когда наконец-то меня завели в зал заседаний, все участники процесса были уже на своих местах, в том числе и адвокат В. Чевгуз.

         - Продолжаем заседание, - объявила судья. - Слушаем Виктора Чевгуза, который вчера судом направлялся в бухгалтерию универмага «Украина».

         - Получить разрешение на поднятие из архива бухгалтерских документов за сентябрь 1998 года вчера, при всех моих стараниях, не удалось, - заявил Виктор Степанович. - Попасть в архив удалось только сегодня. В бухгалтерию я прибыл в 8 часов 05 минут. И вместе с бухгалтерскими служащими в комнате архива застал следователя по нашему уголовному делу. (Дальше он назвал фамилии! «важняка», который вел мое уголовное дело)

         В зале запала звенящая тишина. Из рук прокурора выпал карандаш, и этот звук в помещении, казалось, был равен выстрелу из пистолета.

         - Я должен заявить суду, - подчеркнул в полной тишине В. Чевгуз, - что следствие по данному уголовному делу закончено еще в марте сего года, то есть более двух месяцев тому назад. Поскольку уголовное дело находится на рассмотрении в суде, следователь не имеет никакого отношения к нему, хотя раньше и вел его. Ему законом запрещено сегодня проводить какие-либо действия по сбору улик, доказательств против обвиняемого. То есть, он не имел никакого права находиться нынче утром в бухгалтерии универмага «Ук раина», после того, как вчера было зачитано известное ходатайство подсудимого. Тем более, требовать от сотрудников бухгалтерии показать ему кассовый чек на продажу плаща. Именно тот, подчеркну, который сейчас интересует суд. Как раз этого он и добивался от бухгалтеров, хотя мне тут же заявил, что в универмаг его привело рассмотрение другого уголовного дела. Если бы я замешкался в дороге еще на несколько минут, - сделал вывод адвокат В. Чевгуз, можно предположить, что мы бы никогда не нашли доказательства того, что 10 сентября 1998 года в 18 часов 27 минут в секции мужской одежды был продан мужской плащ - размер 56, рост 3. Цена тоже соответствует той, какую вчера в своем ходатайстве указал подсудимый. Кстати, в тот день универмаг продал всего один мужской плащ. И, как можно сделать вывод, Александру Горобцу. Вот документ бухгалтерии универмага...

         Это была маленькая победа. Ибо один и тот же человек не мог примерно в одно и тоже время находиться в двух разных концах мегаполиса. Тем более, что и покупки одежды людьми делаются, как известно, не сразу. Например, не так быстро, как покупка колбасы. Попросил взвесить, и все.

         Я точно помню, что встретив в отделе одежды народного депутата Украины Станислава Николаенко, которого знал еще инструктором Херсонского обкома партии, я разговаривал с ним, примеряя при этом обновку, минут 15-20 - не меньше.

         Защита потребовала возбудить уголовное дело против руководителей «Прессы Украины» Олейника и Медведя, а также против следователя, который грубо нарушил закон. Суд постановил: в качестве свидетеля допросить лишь следователя по особо важным делам городской прокуратуры. На действия Олейника и Медведя председательствующая в процессе почему-то махнула рукой.

         Тем временем оживший после провала своего собрата в бухгалтерии универмага представитель прокуратуры потребовал принести вещественное доказательство - приобретенный плащ. Не дожидаясь, когда доставят вещественное доказательство в зал, прокурор, высокий, с некоей субтильностью во всем своем виде, задал вопрос: какого цвета подкладка в приобретенной обновке?

         Я думал, думал, но вспомнить не мог. В уме хорошо держалось, что плащ был черного цвета, а вот больше ничего. Да и не мудрено, наверное, ведь со времени покупки одежды все-таки прошло достаточно много времени - с 10 сентября по двадцатые числа мая. Более восьми месяцев. Прокурор с надменным видом торжествовал. Особенно тогда, когда оказалось, что подкладка плаща имела огненно-розовый цвет. «Такую, - сделал победный вывод он, - забыть нельзя было». Высокий, чуть ли не под самый потолок суда, он высился над всеми фертом, уперев руки в бока, изображая из себя огромную букву «Ф». От человека за версту несло фанфаронством. Он не скрывал радости оттого, что я забыл о ядовитом цвете подкладки верхней одежды.

         Однако эксперимент на этом не закончился. Прокурор тут же попросил примерить осеннюю прошлогоднюю покупку. Плащ явно висел на мне. Под него можно было спрятать еще одного человека. Таких щуплых, как варнак Аркаша, небось, - и два.

         - Это же не ваш размер, - сделал молниеносный вывод представитель обвинения. - Вы нас просто разыгрываете.

         И тут слова попросил народный депутат Украины Сергей Правденко.

         - У меня к вам один вопрос, господин прокурор, - сказал вдруг Сергей Макарович.

         - Пожалуйста, - с готовностью откликнулся тот.

         - В таком случае, скажите, пожалуйста, нам всем, какого цвета кофточка была вчера на уважаемой председательствующей в суде? Я подчеркиваю - вчера, - своим громовым голосом четко произнес Сергей.

         Обескураженный прокурор почесал затылок.

         - Не берусь утверждать, но, кажется, розовая.

         - Нет, - ответила судья, - бежевого цвета.

         - А вы не учитываете, - ехидно улыбаясь, продолжил Сергей Макарович, - что человек более семи месяцев находился в роли ясыря, то есть, невольника, пленника, содержался на вонючей тюремной баланде, что он сильно похудел? Вы об этом забыли?

         Ответа не было. Прокурор промолчал.

         23 мая вечером, когда я вернулся через «боксы» в «хату», Аркаша, словно липучка, пристал ко мне с непререкаемым требованием - сыграть в нарды. Как я не отбивался, зэк не отставал.

         Турнир проходил с переменным успехом. То я выиграю, то он. Через несколько напряженных часов игры, когда мне наконец-то удалось буквально на один шаг опередить Катеринича, я поднялся и заявил, что больше не играю.

         - Ты что себе позволяешь? - во всю глотку орал на меня «смотрящий» в камере. - Я здесь решаю - играть или нет. Подумаешь, он не будет. Заставим играть...

         - Прости, дорогой Аркаша, - заявил я своему давнему сожителю по острогу, - ты хоть что делай, а на волю я должен уйти победителем. И над тобой, пусть лишь в нардах, но тоже...

         На следующее утро суд меня освободил из-под стражи. Было это 24 мая 1999 года. За решеткой пришлось прожить - семь месяцев и 24 дня...

Часть третья

ВСЕ ПРОЙДЕТ – ПРАВДА ОСТАНЕТСЯ… НО КУДА ДЕТЬ  «БУРИДАНОВЫХ ОСЛОВ»?

ЕСЛИ «АТАМАН» НЕДОСТОИН ВОЙСКА СВОЕГО

         В один из последних дней весны 2003 года в Киеве проходило очередное заседание винницкого землячества. Есть, скажу я вам, такая комическая, мифическая и весьма загадочная структура, которая желающим дает возможность хотя бы раз в году вволю попить знаменитой немировской водки, поулыбаться друг другу. Кое-кому это нужно для того, чтобы публично удовлетворить свои невостребованные амбиции. Покуражиться перед народом, величая себя то атаманом, то вождем племени, а то чуть ли не главным винницким человеком.

         Все начиналось, наверное, в 1995 году, когда я однажды рассказал молодому тогда генерал-майору, заместителю командующего войск ПВО Украины, моему давнему другу Александру Костюку о том, как учился в ВПШ - Высшей партийной школе при ЦК Компартии Украины. Ехали мы с Александром Васильевичем вдвоем отдыхать в Сваляву, на Закарпатье, и вот проезжая по Ровеньщине, мимо указателя на областной центр Луцк, я вдруг вспомнил одну историю из жизни. Связанную с Волынью и волынянами.

         В общежитии ВПШ жил я с бывшим редактором областной молодежной газеты из Луцка Святославом Крещуком. Был это худощавый, в роговых очках молодой человек, имеющий нежную душу, пламенное сердце и особую журналистскую жилку. О Славе, пожалуй, стоило бы написать целую книгу, ибо настолько он простой, искренний, добрый человек. И очень, замечу, талантливый. Настоящий мастер слова. Непревзойденный поэт. Жизнелюб. Таких верных в дружбе и бескорыстных людей я больше просто не встречал. И поэтому благодарю Бога за то, что дал возможность сблизиться с хорошим человеком, два года кряду делить с ним хлеб-соль под одной крышей.

         В ВПШ с утра до вечера - изучение марксизма-ленинизма, до одури конспектирование трудов Карла Маркса и Владимира Ленина. Семинарские занятия по проблемам мироустройства, строительства развитого социализма. Одна всему отдушина собрания землячества. По поводу именин и различных праздников, в начале да конце учебного года. На втором курсе меня избрали президентом винницкого землячества, и познал я сию чашу сполна, организовывая такие заседания, готовя выступления и застолья.

         Однако образцом такой неформальной дружбы было в ВПШ как раз волынское казачество. Именно так, величало само себя объединение людей, прибывших с глубинки Полесья в столицу на учебу. Это была, как я убедился, бескорыстная настоящая мужская дружба, помогающая людям, оказавшимся вдали от дома, от семьи, легко и увлеченно переносить невзгоды вынужденного одиночества. Может быть, это получалось так еще и потому, что при двухгодичном цикле стационарных занятий людей с высшим образованием в партийной школе с Волыни занималось всего по семь-восемь человек на потоке. Ну, совсем немного. Не по сорок-пятьдесят, как с Донетчины, Днепропетровщины. Люди не терялись из виду, помогали друг другу во всем. Казалось, не было ни единого вечера на улице Мельникова, в районе мотоциклетного завода, чтобы с окон девятиэтажного здания на верхушки тополей, на окна областной больницы не летела красивая песня самодеятельного полесского композитора Иосифа Кривенького «Волынь моя»:

Де ще знайти

Таку красу?

Неначе причарована:

Волинь моя, земля моя,

краса моя –

сонячна.

         И вот в землячестве приключилась такая оказия...

         Слава с вечера ушел на очередное заседание казачества, я, почитав конспекты и учебники, безмятежно уснул. Примерно, часа в три ночи мой друг, вернувшись навеселе, окликнул меня.

         - Знаешь, какая беда у нас приключилась? - задал он риторический вопрос. - Ты не поверишь, но Яна забеременела...

         - Да ты что? - тут же проснулся я.

         Наверное, не было человека в ВПШ, который бы не знал симпатичную волынянку Яну. Молодая, красивая, настоящее украшение комсомольского отделения партшколы. Когда она шла по коридору, большинство мужчин оглядывались ей вслед. Яна на все это и не реагировала.

         История сего происшествия такова. Девушка до отъезда на учебу в Киев работала секретарем райкома комсомола в Гороховском районе Волыни. За несколько месяцев до ее отбытия на учебу в ВПШ в тех краях проводились соревнования школьников под названием «Зарница». И так получилось, что полевой лагерь гороховских юнармейцев разместился в угодьях соседнего колхоза Львовской области. А в том хозяйстве агрономом трудился молодой да пригожий парень. Где-то в полях и переплелись их пути-дороги. Колхозному специалисту приглянулась командир юнармейцев из Горохова. А у нее, как в той песне поется, - «Волосы светлые в косы сплетенные», глаза голубее неба. Яне тоже явно по душе пришелся статный и чубатый агроном энтомолог, то есть, специалист по защите растений. На войне, как на войне, пусть и детской, игрушечной, все произошло очень быстро. Завязался не простой военно-полевой роман. С таким вот дивным продолжением.

         Когда девушка приехала в Киев, со Львовщины ей чуть ли не каждый день прилетали веселые и балагурные письма. Но стоило Яне обмолвиться о том, что вследствие их тайных встреч под высокими полевыми звездами у нее вдруг появились непредвиденные проблемы, как переписка тут же оборвалась. Девушка загрустила, понимая, что родить ребенка в ВПШ, не имея официального мужа, - значит, непременно лишиться учебы, партийного билета, а значит, работы и положения. В общем, - всего.

         Внимательные мужчины из землячества приметили, что Яна тускнеет на глазах и, похоже, как-то однобоко полнеет как бы тоже. Делегировали двух самых авторитетных мужчин на переговоры к девушке.

         - Ты должна сказать нам все, как и с кем, что случилось, - заявили они, не пряча глаз. - Не стесняйся, мы - твои друзья. Вместе обсудим ситуацию, постараемся найти выход из тупика.

         И она отважилась. Поведала все, как было, как есть. Вот той ночью, о которой я упоминал выше, проблему Яны обсуждало все землячество. Решили: послать двух гонцов, слушателей ВПШ, в село, к энтомологу. Один из переговорщиков - вчерашний заведующий отделом Волынского обкома партии, второй - бывший председатель одного из райисполкомов Волыни. С виду солидные люди, словом, далеко не пацаны.

         Приехали посланцы из ВПШ к председателю райисполкома того района Львовской области, где все приключилось. Рассказали ему «юнармейскую» историю Яны. «Поехали в село, - не раздумывая, сказал руководитель района. - Поищем нашего героя».

         И вот в кабинете председателя колхоза собрались два гонца из Киева, председатель здешнего райисполкома, председатель колхоза, председатель сельсовета. Вызвали на ковер молодого агронома. Спрашивают:

         - Яну из Горохова, секретаря райкома комсомола, знаешь?

         - Знаю, - тихо отвечает.

         - А что она беременная от тебя, тоже знаешь?

         Молчит, как в рот воды набрал.

         - А жениться на ней будешь? - добивается председатель райисполкома.

         - Я ее не люблю, - наверное, после десятого подобного вопроса отвечает бывший кавалер секретаря райкома комсомола.

         - Ах, не любишь, - вмешивается в разговор один из приезжих, - а вот твои письма, где на каждой странице по десять признаний в этом. Зачитать их?..

         - Не нужно читать, - просит парень.

         - Сейчас не любишь, - по-простецки размышляет в голос председатель сельсовета, - а когда на дивчину забирался, неужели тоже не любил?

         - Так жениться будешь?

         - Не буду.

         - Привезите его отца и мать, - распорядился председатель райисполкома.

         Вот и перепуганные родители вошли в кабинет, молодой агроном сидит в углу - ни живой, ни мертвый. Внимательно выслушали отец и мать эту дивную историю, в которую попал их отпрыск. Не долго и размышляли над всем, даже не советовались между собой. Поднимается женщина и говорит присутствующим:

         - Мы своих детей, люди добрые, по свету не разбрасываем. Сумел сделать ребенка, будет жениться. Немедленно. Вы, киевляне, будьте за сватов. Едем в дом наш, все обсудим. Нужно готовиться к свадьбе.

         Под новый год волынское землячество и комсомольское отделение ВПШ гуляли в Яны на свадьбе. Говорят, красивая удалась семья. А всему заслуга - землячество.

         Рассказал я эту дивную историю генералу Костюку, сам того не подозревая, что натолкнет она нас на создание в Киеве винницкого землячества. Вернувшись из поездки на Закарпатье, мы как-то попали на дачу к бывшему винничанину Виталию Безносюку. И слово за слово, что называется, уже в два голоса рассказали ему дивную историю волынской девушки Яны.

         Загорелся Безносюк - давайте, дескать, и мы организуем подобное объединение. Выходцев из наших краев в столице хоть пруд пруди. Такое землячество, по горлу своему рукой ведет, показывает Виталий, что вот так, мол, оно нужно, позарез.

         Для того, чтобы понять все, нужно знать Виталия. Журналистские дороги поводили меня землей, побывал я в тридцати семи странах. Встречался с тысячами и тысячами людей. Кажется, с одной беседы могу узнать, кто, как говорится, чем дышит, как мыслит, чем живет. Но подобных В. Безносюку не встречал.

         И обидеть его не хочу, потому, что таким уже он родился, другим - это ясно, никогда не станет, но большего хвастуна и, простите на слове, такого лживого человека просто не встречал.

         Хобби Виталия - выгодные знакомства. Создается впечатление, что он регулярно следит за кадровыми назначениями в верхах и от туда выбирает имена тех, с кем нужно «случайно столкнуться», завести дружбу, кого необходимо, что называется, «причаровать». После рукопожатий путь новых знакомых непременно лежит на дачу Виталия, в Конче-Заспу. На берег Днепровского лимана. На «семнадцатый километр», как еще называют гости Безносюка это место.

         Когда возникла идея организации землячества, Виталий Дмитриевич буквально не отставал от меня ни на день, ведя одну линию, атаманом казачества должен быть только он. В принципе все так как бы и получалось. За дело мы взялись втроем - я, генерал Александр Костюк и Виталий Безносюк. На мне в ту пору лежала центральная газета с ее огромными финансовыми проблемами, необходимостью каждый день рисковать в море политических проблем и интриг, и я, при всем желании, никак не мог бы управляться с этой общественной нагрузкой. Генералу, заместителю командующего ПВО страны, это тоже будто бы не подходило по статусу. А вот Виталию, руководителю некоего «Укрвнешинтура», это ложилось словно бы в масть. Ибо организация его находилась в самом центре столицы, на улице Богдана Хмельницкого. Безносюк тут же ухватился за то, что он в помещении своей организации выделяет комнату под землячество, находит даже ставку штатного сотрудника. То есть, землячество разместится у него под рукой. А поскольку так, то ему как бы им уже нужно было и руководить. Вскоре усилиями В. Безносюка была отлита в металле солидная вывеска. Сегодня она висит на здании, где размещается и «Укрвнешинтур».

         Я готовил документы - устав, кодекс чести рыцаря землячества и другие документы. Безносюк не унимался, переживал, что его могут не избрать. Он слезно просил меня написать выступление, с которым буду представлять его на должность атамана. Будто бы для того, чтобы на трибуне не забыть его послужной список, всех его заслуг. Но скорее ему это нужно было для того, чтобы проконтролировать, что и как будет сказано. Это выглядело и наивно, и смешно. Но я хорошо помнил, что высший поступок - это другого поставить впереди себя. Собственно, так и учинил по отношению к Безносюку.

         Тогда каждый день наш обязательно заканчивался на даче в Конче-Заспе. Туда бильярд приезжали играть тогда еще председатель Таможенного комитета Украины Юрий Кравченко, председатель Арбитражного суда Украины Дмитрий Притыка. Тут я познакомился и подружился со своим земляком, тогда еще полковником милиции Николаем Джигой. С тогдашним министром транспорта Орестом Климпушом, а потом его преемником Иваном Данькевичем. И многими другими. Была там масса всевозможных прокуроров, милицейских руководителей. (Это племя людей Виталий уважает больше всех). От прокуроров районов до заместителей генерального прокурора, разномастных убоповцев и начальников различных спецподразделений, с туповатыми и жирными лицами, большими, тренированными кулаками. Рыбинспекторы, налоговики. И другие «нужные» пану Безносюку люди.

         Скажу, что я ни разу в жизни не попытался использовать эти знакомства. Ни в служебных целях, ни, тем более, - в личных. Ни разу! Даже в самые трудные моменты. Бывавшие на семнадцатом километре сами этому свидетели. Например, и бывший министр внутренних дел Ю. Кравченко, и его тогдашний первый заместитель Николай Джига. Например, в пору, когда меня противоправно арестовали, бросили в застенки СИЗО.

         Часто на берегу Днепра, в Конче-Заспе, бывал и тогдашний министр лесного хозяйства, а потом и первый вице-премьер-министр Украины Валерий Самоплавский. Однако Валерия Ивановича Безносюк больше всех и побаивался. Наверное, за его прямоту, умение говорить правду в лицо. Самоплавский мог при всей честной компании сказать Виталию:

         - Ты чем-то похож до нашей категории - лесников. Они все, как правило, охотники и рыболовы. Умеют здорово приврать, когда рассказывают о своих подвигах в угодьях и на воде. Твое отличие лишь в том, что ты врешь не только по отношению к зверью и рыбе. У тебя здесь даже еще похлеще получается...

         Валерий Иванович нисколько не ошибался. Он Безносюка знает просто таки отменно. Виталию, чтобы выгородить себя, поднестись в глазах новых людей, ничего не стоит в один момент сочинить такую байку, от которой в здравомыслящего человека уши вянут. Порой «атаман» до того фантазирует, что потом сам начинает верить в то, что наговорил. Особенно же удачно у него получаются гиперболизации в виде того, что вот «мне сегодня позвонил премьер министр», «глава администрации президента». Я даже слышал выражение, что Безносюку, дескать, по какому-то поводу звонил сам Леонид Данилович.

         Особенно это неприятно было слышать, когда из Киева делегация от землячества приезжала в Винницу. Среди прибывших во главе с «атаманом» были солидные, умные люди, далеко не чета Безносюку, некоторые просто таки настоящие умницы. Представьте себе с одной стороны стола сидим все мы, киевские винничане, с другой - глава областной госадминистрации, его заместители, руководители облсовета. А Безносюк поднимается и начинает, что называется, вчистую врать.

         - Знаете, - на полном серьезе заявляет он, - вызывает этими днями меня глава администрации президента и спрашивает, ну, как там дела с посевом в родных краях...

         И все дальше городит в таком же духе. Не в шутку, а всерьез. Послушаешь подобное, хочется лезть под стол от стыда. Ну, один к одному, как в той ситуации, когда Леонид Кучма первый раз в ранге премьер-министра встречался с турецкими парламентариями, о чем я рассказывал выше. А Виталий такое несет, такое, что стыдно людям, сидящим по ту сторону стола, в глаза посмотреть. Приглянулся я как-то повнимательней к нему: Боже ж ты мой, да он же сейчас искренне верит в то, что лопочет! Какой ужас!

         - Господи, - дышит мне в ухо генерал Костюк, - какое бесстыдство, какое скудоумие!

         В перерыве подходят ко мне первый заместитель министра финансов Украины Станислав Буковинский и известный киевский предприниматель Николай Лясовой.

         - Ты где откопал нам такого «атамана»? - улыбается обворожительной своей улыбкой светло-русый Николай Васильевич. Николай сравнительно молодой да ранний. В совершенстве владеет английским. Есть, так сказать, агентурные сведения, что в свое время молодым сотрудником советских спецслужб он инкогнито пребывал за границей. Не знаю, принесло ли это пользу стране, но самому Николаю - определенно, да. Когда развалился Советский Союз, Николай Лясовой сумел, так сказать, воочию познакомиться с ответственным сотрудником ЦРУ в ранге отставного генерала, который работал против него. Они подружились, а теперь в Киеве совместно занимаются бизнесом. Дарел, так зовут бывшего цэрэушника, больше бывает в Украине, чем дома, в США. С Николаем они - неразлейвода...

         - А я причем здесь, - говорю, - вы же сами голосовали за Безносюка?

         - Тебе же поверили, - замечает Станислав Альбинович. - Ты же выдвинул его кандидатуру...

         - Кто ж его знал, что он окажется таким странным человеком. А потом, он так этого хотел, спал и видел себя во главе землячества. Все уши прожужжал мне и Костюку, - рекомендуйте, люди вас послушают. Вот и взяли грех на свою душу, а я с трибуны всем предложил его...

         Многие поза глаза хулят «атамана», но молчат. В открытую полемику никто вступать не желает. За исключением одного человека, но о нем я позже отдельно скажу.

         Характерная черта Виталия: если нужный ему человек неожиданно теряет свою должность, положение, он тут же для «атамана» становится чужим. Безносюк может пройти мимо такого и не поздороваться. Хотя еще вчера пел ему и дифирамбы, и бардовские песни на гитаре. И таких примеров можно привести множество.

         - Подобного конъюнктурщика, - говорит Николай Лясовой, - я в жизни не видывал. Потому в знак протеста заседания землячества посещать не могу. Меня воротит от вранья, лицемерия «атамана»... Слушать его бред, - значит, не уважать себя.

         - Служить бы землячеству рад, - вторит ему генерал Александр Костюк, - но вот прислуживаться - тошно... И поскольку мне скверно, заседания землячества теперь я просто таки вынужден пропускать. Хотя, признаюсь, поступать мне так очень не просто. Ведь я же создавал землячество. Разумеется, не для личной пользы одного человека...

         В то же время Безносюк, для большей убедительности своего авторитета, на заседания землячества приходит в окружении людей, которые никакого отношения к винницкой земле и не имеют. Но непременно пришельцы эти с именами, титулами. Как по мне, то весьма дешевыми. Ибо их они заработали в услужении режиму Л. Кучмы. Например, член-корреспондент, губернатор, вице-премьер, государственный секретарь. Они, похоже, просто завораживают Виталия Дмитриевича.

         Эти «говорящие» звания и должности пан Безносюк объявляет так зычно, аж голос срывается на фальцет. Орет с такой придурашливой силой, закатывая в благоговении при этом глаза, что у слабонервных вилки падают из рук. Кто-то с перепугу крестится. Порой хочется спросить: это заседание членов добропорядочного и авторитетного землячества или клуб диких, горластых крикунов?

         На заседания подольского казачества Виталий приводит таких «подснежников», «нужных» персонально ему людей немало. Чаще других появляется Иван Курас. Бывший вице-премьер одного из правительств. Знаменит он тем, что является близким человеком к Дмитрию Табачнику. Прежде всего, по кандидатско-докторским делам

         Жуют они вместе - Безносюк и Курас - в ресторанно-застольном президиуме, перешептываются между собой. По залу то и дело летает вопрос: «А какое отношение этот имеет к Подолии?»

         - Да проезжал через наши края, - незлобно съерничает кто-то в ответ.

         Садит Безносюк Кураса по правую руку от себя, словно икону, и через раз к нему обращается. Будто бы, как к представителю Кабинета министров или чуть ли не самого президента Украины на заседании землячества. Получается, что Иван Курас чуть ли не генеральный инспектор по застольям. Своеобразный уполномоченный от власти. А тот тоже «дурочку» играет, раздувает щеки, водку пьет да икоркой закусывает. Хвалит и хвалит «атамана», мол, лучший из лучших. Ну, конечно же, мы-то ему цену знаем.

         Лишь один Леонид Андриец, не мало, кстати, уже натерпевшийся за свое правдолюбие, прямой и откровенный, знающий цену людям, несколько раз пытался объяснить землячеству, что негоже иметь за «вождя» у себя человека, не умеющего держать слово, способного навести навет на других, одним словом, откровенного лгуна. Да еще человека, который неискренен в дружбе. «Атаман», делящий землячество на людей «нужных» и «не нужных».

         Во время перевыборов руководства землячества, в начале нового тысячелетия, попытался Леонид Петрович сказать все, что думает об этом. Но Безносюк предвидел подобный поворот событий. Он привел с собой в ресторан немало вот таких курасов, может, десятка полтора-два, а то и больше. Только поднялся Андриец на трибуну, они и завопили, не давая слово сказать. Безносюк кричит своим диким голосом, усиленным громкоговорителями, дескать, люди не хотят тебя слушать, слезай с трибуны.

         Л. Андриец тогда с трибуны говорил, что землячество превратилось в карманное «дело» одного человека. Он утверждал, что усилиями «атамана» неизвестно куда девался расчетный счет землячества, якобы теперь все поступления спонсорских денег из области, в частности, идут на другие счета. За этим всем нет никакого общественного контроля. К тому же из руководства выведены люди, которые пытались навести порядок в общественной организации. Леонид Петрович утверждал, что землячество не выполняет своей главной цели, которая преследовалась при его создании. А именно: оно не помогает людям. Например, винничанам-инвалидам, которых много и в области, и в столице. Стало такой себе игрушечной развлекаловкой с дремучими пьянками, под ужасные выкрики «атамана-тамады». Пьянками для отвода глаз. «Немировской» «заливается» бездеятельность нужной и полезной общественной организации.

         Но Леонида Петровича тогда не услышали. Люди «атамана» закрыли ему рот.

         А то, что В. Безносюк, мягко говоря, любит приврать, доводится очень даже просто. Увидев, с кем приходится иметь дело, группа винничан, выходцев из Шаргородского района, а она в Киеве весьма представительная, решила как бы отдалиться от винницкого землячества. Не выйти, подчеркну, из его состава, а словно бы обособиться. Как-то решили шаргородцы собраться вместе, пригласить гостей из родных земель.

         На торжество в Киев дало согласие приехать немало людей из Шаргорода, руководителей хозяйств и подразделений, глава районной госадминистрации. Заслышав обо всем этом, В. Безносюк поспешил испортить кашу дегтем. Ибо получалось как-то несуразно все. Он - «атаман» землячества, и оставался словно бы не у дел, его обходили вниманием, без него устраивали встречу. Это с одной стороны. С другой - Виталий ведь тоже родом из Шаргородского района, из Хоменок, и как бы непременно должен был участвовать в мероприятии. Но все шаргородцы наотрез отказались его приглашать. Не хотим сидеть за одним столом с таким человеком. Решили поступить по известному принципу: плохой человек не нужен в хорошей компании.

         Понимая, что его игнорируют, с ним не считаются, обходят вниманием свои же киевляне, рассвирепевший «атаман» набрался наглости и позвонил тогдашнему главе Винницкой областной госадминистрации Юрию Иванову. То есть, поступил в своем обычном стиле вранья. Безносюк заявил главе облгосадминистрации буквально следующее. Дескать, этот диссидент Александр Горобец, которого только недавно выпустили из СИЗО, решил провести агитационную встречу против политики президента Кучмы. Причем, в ресторане, под Новый год. К нему на встречу из Шаргородского района в Киев едут: глава райгосадминистрации, его заместители, ряд председателей сельских хозяйств и предприятий, другие авторитетные люди. Примите, мол, Юрий Иванович, экстренные меры. Иначе будет скандал на всю страну. Спецслужбы, мол, не дремлют. Леонид Данилович вскоре об этом узнает.

         Что было делать Иванову? Он тут же нашел руководителя района Ивана Карлащука, спросил: «В Киев собираетесь?» - «Завтра выезжаем», - бодро заявил Иван Тимофеевич. - «Вы что там с ума посходили, ни в коем случае не думайте отправляться. Ни один человек не должен выехать из района на встречу. Вы разве не знаете, что Горобец выступает против политики президента Кучмы? Хотите остаться безработным и меня сделать таким?».

         Буквально через полчаса об этом уже знали Леонид Андриец, Станислав Буковинский. Им пришлось разыскивать по телефонам Юрия Иванова, объяснять ситуацию. Доказывать, что все это - плод больного воображения оскорбленного невниманием со стороны казачьей массы «атамана». Короче, подлый обман.

         Я обо всем этом узнал только уже сидя за праздничным столом, за которым красовалось десятка полтора друзей-шаргородцев, прибывших из родных краев. Было необычайно гадко на душе оттого, что произошло. Если бы Безносюк показался сюда, непременно съездил бы ему по физиономии. Но, нагадив, он и не показался на глаза. Может, и впрямь имеет еще остатки совести?

         Я же сидел и думал о том, что это, видать, время такое пришло - серых и мутных людей. От главы государства и дальше вниз по всем рангам, аж до комичных и загадочных структур, каким, например, является землячество. И тут ничего не попишешь. Это странное время нужно просто пережить. Но непременно борясь против таких неприятных людей.

         Разумеется, я никогда бы не опустился до того, чтобы в книге писать о землячестве, о некоем Безносюке, о его странном хобби, если бы не оскорбление от «атамана», нанесенные мне подлым обманом главы Винницкой облгосадминистрации и земляков-шаргородцев. Это, согласитесь, было вершиной человеческой подлости, лицемерия и цинизма, всем так нагло наврать, что я, дескать, провожу некий хурал против существующей власти. Такое, согласитесь, прощать нельзя. Посему я это все и вынужден придать гласности. Пусть же теперь и в облгосадминистрации в Виннице, и на Подолии знают, что собой представляет человек, который рядится в «вожди» винничан столицы. Ведь другие правду о нем сказать боятся.

«ЭРОГЕННЫЕ ЗОНЫ»… СУДЬБЫ

         Выйдя из руководства землячества, которое, к сожалению, из моей же подачи возглавил несерьезный человек, я полагал, что меня больше не пригласят на его заседания. Однако в конце мая 2003 года обозвался телефонный звонок, знакомые сообщили: приходи, приглашение выписано. Борясь с сомнениями - идти или не идти, я прилично опоздал на мероприятие и явился уже к первому перерыву.

         На входе ресторана «Русь», где толпилось немало знакомых людей, ко мне из человеческой гущи потянулся человек с выразительными серо-голубыми глазами, красивой сединкой в висках. Я только на мгновение спросил себя «кто это?», но тут же и мысленно ответил - Николай Борисович. Милицейский генерал Криворучко.

         Первое наше знакомство пришлось на далекий уже 1976 год. Тогда я с настоящим боем, ибо против моего ухода было решительно настроено бюро Шаргородского райкома партии (им просто не хотелось отпускать из района молодого и активного журналиста), перешел на работу из районки, где трудился заместителем редактора, в областную газету «Вінницька правда». Назначили меня там собственным корреспондентом по Тульчинскому, Томашпольскому, Крижопольскому и Пещанскому районах. С центром собкоровского куста в старинном городке Тульчин. Где Суворов сидит на бронзовом коне, где в городе и районе была уйма всевозможных музеев и чуть ли не на всю огромную страну славилось своими самодеятельными мастерами художественного пения и танца местное культпросветучилище.

         Жилья, разумеется, не было, потому семья моя оставалась в Шаргороде, а «временному» холостяку предоставили комнатку в общежитии тамошнего ветеринарного техникума. Причем, в женском, а точнее сказать, - в девичьем общежитии учебного заведения. Словом, под одной крышей жили до сотни расцветающих барышень на выданье и я - в своих двадцать шесть бурлящих лет.

         Знакомясь с местным руководством, правилами здешнего «партийного монастыря», я как-то с первых дней приметил светлоликого милицейского подполковника, начальника районного отделения внутренних дел. И мне кажется, мы как-то сразу взаимно поправились друг другу. За все время недолгого моего пребывания в Тульчине мы, похоже, так ни разу и не потолковали с ним, не изложили друг другу своих точек зрения на жизнь, человеческие взаимоотношения, однако какая-то внутренняя взаимосимпатия поселилась в наших душах.

         Так бывает среди людей. Не даром же говорят, что вот, мол, человек влюбился с первого взгляда, или заявляют, например: «Он не понравился мне уже с первого знакомства».

         Был у меня приятель, который утверждал, что процесс восприятия человека человеком производится с помощью... сетчатки глаза. Дескать, признание или отторжение начинается со зрительной оценки друг друга. Некие нервные окончания делят всех, кого видит человек, на три отдельные группы. К первой относятся те, кто по каким-то признакам любы-дороги. Ко второй - на которых никакой реакции нет (подобных, думаю, - миллионы). Третий анклав составляют люди, которые определенно не нравятся. Как бы не подходят индивидууму по неосознанным умом внешним и, наверное, отвергаются по невидимым простому взору каким-то внутренним компонентам. Так ли это на самом деле, сказать однозначно затрудняюсь, но сам себе не могу объяснить, почему, положим, я просто таки не могу смотреть фильмы с участием артистов Михаила Боярского, Николая Караченцева. Завидев их физиономии в какой-то кинокартине, я сразу переключаю телевизор. И того, и другого я почему-то не то, что не люблю, а просто не терплю. И голосов их слышать не хочу. Хотя ни один из них никогда ничего плохого мне не сделали, я с ними персонально не знаком. Но так уж устроен человек: одни люди для него приятные, к другим он абсолютно равнодушен, а третьи вызывают исключительно отрицательные эмоции.

         Похоже, Николай Борисович относился к разряду тех людей, которые мне импонировали. И я ему, видимо, тоже. В этом пришлось воочию убедиться однажды, спустя, наверное, лет восемь после наших мимолетных встреч где-то на ступеньках Тульчинского райкома партии. Я тогда уже жил в Киеве, трудился в газете «Сільські вісті». Спешил по каким-то делам и в переходе под нынешней площадью Независимости, в знаменитой «трубе», буквально натолкнулся на тульчинского Криворучко. Он остановился, распростер объятия и просто таки расцеловал меня.

         - Знаешь, - сказал как-то очень душевно, - все никак не дается нам встретиться, поговорить по душам, а так хотелось бы...

         - Так, может, сегодня вечером, после работы? Вы здесь проездом, или как? - Я при этом, видимо, глянул на его плечи, где не было погон, ибо он был в цивильном костюме.

         - Нет, я давно уже не в Тульчине, и не на Винниччине, я уже генерал и служил в аппарате МВД, а вот сегодня уезжаю по новому назначению.

         - Куда же? - вырвалось у меня.

         - Еду служить министром внутренних дел Каракалпакской автономной республики Российской Федерации. Так что и нынче тоже нам встретиться не удастся. Даст Бог, еще свидимся.

         Мы опять скупо, по-мужски обнялись в подземном переходе, который народ почему-то называет «трубой», пожелали друг другу успехов и надолго разошлись.

         Когда развалился Советский Союз, я прослышал, что генерал Криворучко снова вернулся в Киев, трудится в аппарате МВД Украины. Когда создавалось винницкое землячество, я внес в его списки фамилию Николая Борисовича, а найдя телефоны генерала, пригласил на организационное заседание. Он на ту пору обнимал хлопотный пост начальника штаба МВД Украины. Необычайно занятый служебными делами, Криворучко все-таки пообещал явиться тогда на организационное собрание земляков, однако так и не прибыл.

         Теперь, широко улыбаясь, он взял меня за локоть и повел к своему столу. Мы буквально окунулись в водоворот воспоминаний, ничего не слыша, никого не видя вокруг. Когда вдоволь наговорились, он вдруг сказал:

         - Ты, видимо, никогда и не знал, что дважды в жизни я попытался спасти, защитить тебя, когда над тобой, журналистом-правдолюбом, заносили косу бесчестия, готовили расправу. Исключительно за острые, боевые публикации, за правдивые статьи. Я это точно знаю, не подумай, не ради лести говорю.

         - Да вы что, - изумился я такому удивительному красноречию генерала.     - И не подозревал даже... И спасибо, конечно, за то, что вы так оцениваете мою деятельность...

         - Вот, вот. Дело прошлое, я теперь уже на пенсии, так что могу кое-что рассказать, - глядя мне в глаза, уверенно говорит Николай Борисович. - Никакого секрета в этом уже нет. Так вот, первый раз подобное произошло еще в Тульчине. Вызывает меня как-то Лещук, ты же помнишь - тогдашний первый секретарь райкома партии, и говорит такое. Дескать, от имени бюро райкома партии тебе, коммунист Криворучко, поручается провести одно очень ответственное и тайное задание. Нужно заловить «на горячем», иными словами скомпрометировать и выдворить из района этого писаку с «Вшницькой правды». Он до того оборзел, что буквально в каждом номере газеты гонит пасквили на район. Мне уже и Василий Николаевич Таратута (тогдашний первый секретарь обкома партии уточнение мое Д.Г.) звонил. Что это, говорит, так дела у вас плохо пошли. Я говорю, это, мол, ошибочное утверждение, Василий Николаевич, кто-то вас не верно информирует. А он так резко отвечает: вот, дескать, почитай что пресса пишет. И называет мне статьи этого нашего борзописца Аж оторопь берет: тут день и ночь трудишься, трудишься, а он приехал, и одним росчерком пера всех сделал говнюками...

         - Я Лещуку и говорю, - откашлявшись, продолжал Николай Борисович, - но ведь он, Александр Терентьевич, нигде, ни одного раза не исказил факты, ничего не придумал, статьи все правдивые. Наши люди недорабатывают. Возможно, у него несколько резковатые публикации, но ведь правдивые...

         - Ты что, - орет первый секретарь, - а честь района? А то, что ни одного доброго слова о стиле работы райкома партии не сказал? Он - подлец, и ты его не защищай. Больше, чем полгода в районе, но ни единого раза, после того как представился, не зашел ко мне, не посоветовался. Словом, решение бюро по нему уже принято, ты должен дело довести до логического конца. Провести операцию - и все. Исключим его из партии, дадим «волчий билет» и пусть катится на все четыре стороны.

         - И каким же образом? - удивился я.

         Николай Борисович наливает минеральной воды в фужер, делает несколько больших глотков, похоже, вспоминая прошлое.

         - А докторшу не забыл? - спрашивает вдруг.

         - Докторшу? - отвечаю задумчиво. - Нет, не помню...

         - Лещук мне заявил, что есть, мол, семья докторов, - продолжил он. - Фамилию их не вспомню. Так вот, с ним, с мужем, уже все договорились. Что как бы с его женой у тебя будут «шуры-муры». Он как узнает, проявит гнев и ревность, напишет письмо на бюро райкома, а мы еще должны были как бы закрепить это все протокольно. То есть, поймать тебя с ней. Чтобы документ был. Чтобы никакого конфуза потом не вышло. Только вот она как бы сопротивляется. Не дает согласия. Но ты якобы с ней уже раз или два встречался. Вот на третьем разу тебя и планировалось, так сказать, заловить, а как именно, - мне и вменялось разработать целую операцию. Наверное, ты должен был зайти домой к ней...

         И тут я вспомнил. Конечно же, вспомнил. Как такое было забыть.

         Все началось еще в 1914 году. Да, да, не удивляйтесь. Тогда в семье моего деда по материнской линии - Феофана Сайчука, родилась девочка. Записали ее в церковной книге Александрой, а между собой окликали просто - Сандра. Всего в семье было семеро детей, и все девочки.

         Дети были один одного меньше. Их оставляли дома одних, когда родители с утра и до поздней ночи уходили в поле на работу. Вот однажды, когда Сандре было всего два года, села семья вечерять вокруг огромного казана, а малая не может ручкой в картошку попасть. Тычет ею по столу. Кинулись к дитю, а оно, похоже, потеряло зрение. Совсем ничего не видит, никого не признает. Осмотрели дитя, никаких видимых травм нигде не заметно.

         В селе был только один фельдшер - дед Максим Захарчук. На какой-то войне врачевать выучился. Понесли ребенка к нему. Осмотрел и он маленькую, руками разводит. Дескать, ничего не вижу. К профессорам нужно везти. В Москву или Киев. Старый Феофан скривился, откуда, мол, деньги у него на профессоров. Попробуй еще в те города доберись. Так и осталась слепой Сандра, мамы моей родная сестра.

         Стал я подрастать, хорошо в школе учился. Тетка, помню, сидит под грушей, что росла у самого порога, нежно гладит меня по голове и так сердечно говорит:

         - Вся моя надежда только на тебя. Вот выучишься, станешь большим человеком и вылечишь меня. Ты просто не представляешь, как мне хочется увидеть белый свет...

         Обливаясь слезами, я, стараясь не шмыгать носом, дабы тетка Сандра не поняла, что плачу, клянусь себе: только я тебя вылечу. Вот только вырасту. В Одессу поедем, в институт Филатова, куда только нужно будет, поедем... Но ты будешь видеть. Я добьюсь этого...

         Еще работая в Шаргороде, в редакции, а было это в начале семидесятых годов, я собрал все необходимые документы, взял тетю за руку, и поехали мы с ней в Одессу. Страшные и мучительные это были дни. Для нас обоих. Ибо со времени потери ею зрения прошло почти шестьдесят лет! К какому профессору не зайдем, он, услышав историю о том, что незрячей она еще с 1916 года, сокрушительно машет рукой. Дескать, на протяжении нескольких десятилетий в организме женщины прошло множество биологических процессов, попробуй найти теперь причину потери зрения. Однако все же установили. Похоже, ребенок сильно ударился головой. Наверное, упал с печи или со стола. Это привело к разрыву тоненьких сосудов в голове, отвечающих за зрение человека. Операция по свежим следам, несомненно, могла бы принести положительный эффект. Но теперь, более чем через полвека... Все нервные окончания давно зажили, атрофировались, омертвели. Только чудо могло вернуть зрение бабушке...

         Можете представить себе, с каким настроением мы возвращались домой. Тетя всю дорогу тихо плакала. У меня разрывалось сердца. Но поделать ничего было нельзя.

         Когда я оказался в Тульчине, тетя Сандра однажды сказала мне

         - В том городе, где ты сейчас живешь, есть доктор, который людям возвращает зрение. Об этом рассказывали по радио. Своими ушами слышала.

         Я сразу связался с коллегами из областного телерадиокомитета. Друзья-журналисты подтвердили: не так давно они и впрямь передавали очерк о враче-кудеснике из Тульчина. Кажется, его фамилия была Семешок. Или, скорее даже - Семенюта, сейчас точно вспомнить не могу уже. Я бросился к этому человеку. Мы с ним несколько раз встретились. Долго беседовали о проблемах тети Сандры. Наконец он сказал: «Привози».

         Помню, доктор долго с зажженной стеариновой свечей ходил вокруг притихшей женщины в белом сатиновом платочке. Заглядывал в ее глаза. Что-то расспрашивал. Тетя Сандра говорила ему, что в звездную ночь она видит светила на небе. И зажженную лампочку якобы тоже видит. Правда, почему-то только в своем доме.

         Доктор внимательно слушал. Потом сел выписывать рецепты. Когда тетю я вывел в коридор и в кабинете окулиста мы остались одни, доктор, не поднимая головы от записей, сказал мне:

         - Она не видит ни неба, ни зажженной электрической лампочки, - я от неожиданности, кажется, аж открыл рот. - Не удивляйтесь этому. У лишенных зрения людей хорошо развито воображение. Похоже, ваша тетя потеряла границу между реальностью и тем, что может нарисовать в своем уме. Вот и утверждает, что видит звезды на небе. К сожалению, в институте Филатова правы - вернуть зрение ей практически невозможно. Но попытаться с помощью некоторых новых лекарств усилить восприятие мира другими чувствами, думаю, можно, и давайте попробуем ей в этом помочь.

         Он вручил мне несколько рецептов.

         Заканчивая эту тему, хочу сказать, что тульчинский доктор благоприятно подействовал на тетю Сандру. Видеть она не стала лучше, но ей казалось, что она стала уверенней ориентироваться на местности, и до самой своей смерти благодарила доктора из Тульчина. Полагала, что он единственный ей помог в жизни, как специалист.

         Разыскивая окулиста, я как-то в больнице натолкнулся на молодого и, как мне показалось, очень скромного доктора. Была это хрупкая женщина с тихим вкрадчивым голосом и некоей тоскливой загадочностью в глазах. Мне она показалась очень скромной и тихой. Я ее первой на территории лечебного учреждения спросил, как найти известного специалиста по лечению глаз, и она, помнится, хитровато заглянув мне в очи, как бы удивляясь тому, что, не нося очков, я спрашиваю окулиста, заявила: дескать, указать путь труднее, чем провести. И в самом деле, отделения лечебного учреждения, если не ошибаюсь, были размещены в домах барачного типа. Они были разбросаны по обширной территории. Она пошла впереди, а я послушно поплелся вслед за ней. По дороге я вкратце рассказал, что за проблема привела меня к доктору. Она, похоже, отнеслась ко всему с глубоким человеческим пониманием и даже состраданием. Мы разговорились, и, приведя меня в приемную окулиста Василия Семенюты, молодая докторша не поспешила уйти, а договорилась с медсестрами, что как только ее коллега на минутку освободится, ему сообщат о моем визите.

         Когда я привез тетю Сандру, молодая докторша тоже, случайно завидев нас, поспешила навстречу. Она долго разговаривала с моей родственницей в коридоре, когда я был у окулиста, разбирался с рецептами. Сводила бабушку в туалет. Меня тронуло это участие незнакомого человека в наших проблемах. Поэтому, увидев однажды докторшу без халата в центре города, я постарался ответить взаимностью, угостил кофе. Мы, наверное, с полчаса посидели с ней, поговорили о тульчинских нравах в какой-то кафешке у рынка.

         Во второй раз все получилось еще более невинно. Я шел по каким-то своим делам. Был теплый выходной. В кинотеатре, что находится в самом центре городка, похоже, закончился фильм. Много людей вышло из зала, они запрудили небольшую площадь. И вдруг кто-то поздоровался со мной. Эта была знакомая докторша. Рядом с ней стоял ребенок. Она дала ему деньги, и он помчался покупать мороженное. Мы постояли среди людей, поулыбались друг другу. Рядом женщина продавала синие васильки из жита. Я купил голубой кустик, вручил своей собеседнице. При ребенке. Сказал, помню: «Спасибо, доктор!». После этого мы не виделись больше никогда.

         - И как же прошла операция? - прижимая па последнем слове, спрашиваю генерала Криворучко.

         - А никак. Я вышел от Лещука и постарался забыть этот неприятный разговор. Но примерно через неделю-две он вдруг позвонил и строго спросил, как выполняется поручение. Я ответил, что разрабатываем операцию. Лещук рассержено крикнул: «Не тяни, некуда тянуть», - и кинул трубку.

         - И чем же все закончилось?

         - Так ты же куда-то пропал. Кажется, уехал... Я только в Киеве уже и встретил.

         - Да, меня перевели в Жмеринку. Лещук редактору заявил, что жилья для собкора выделить не получается. И вряд ли что предвидится в ближайшей перспективе. А на соседнем собкоровском кусту освободилась двухкомнатная квартира, я, не задумываясь, переехал туда. А оказалось, подальше от уготованной мне ловушки...

         - Да, возможно, этим ты и спасся от Лещука, - подтвердил Криворучко. - Он готов был тебя уничтожить. За правду о методах его руководства. Александр Трофимович был подлинным продуктом своего времени - страшно не терпел критики. Малейших возражений. Любил, чтобы все вокруг только по его сценариям разворачивалось. Вот и для нас он написал один. Ловушку на тебя, журналист...

         То, что Николай Борисович говорил правду, не было никаких сомнений. В этом меня лишний раз убеждал и давнишний рассказ директора Тульчинского ветеринарного техникума Василия Марковича Безсмертного, с которым я неожиданно столкнулся, было, в начале девяностых годов. Он тогда тоже открыл мне подобную тайну. Но к ней мы подойдем немного позже.

         Василий Маркович был тем запоминающимся человеком, который первым пришел на помощь - дал мне кров в незнакомом городе, поселив в девичье общежитие вверенного ему учебного заведения. Правда, сделал он это по указанию райкома партии. Но, похоже, был искренне рад тому, что просто в нужный момент выручил, помог, да и нашему знакомству, как и я, замечу, тоже обрадовался несказанно.

         Безсмертный в Тульчине слыл человеком скромным и умным, в меру деликатным и, несомненно, знающим себе подлинную цену. По прирожденной обаятельности, уровню интеллекта и интеллигентности он на полторы-две головы превосходил представителей здешнего партийного актива, которые составляли официальную районную и городскую элиту. Рассказывали, что Василий Маркович в молодые годы чуть ли не возглавлял партком Киевской сельскохозяйственной академии. И только некие бытовые неурядицы заставили его уехать из столицы в здешние края, возглавить ветеринарный техникум в провинции. Наверное, это было несколько скучно, но внешне он этого не показывал, не выдавал. Крепился и бодрствовал духом, завоевав в глубинке непревзойденный авторитет рассудительного и толкового человека. Его уважали и любили. К нему прислушивались, на него многие равнялись.

         Не удивительно, что Безсмертный встретил меня, нового и молодого представителя особого интеллектуального труда, журналиста областной партийной газеты, очень радушно, как-то сразу потянулся ко мне. Не успел я осмотреться на новом месте, как он позвонил, пригласил съездить вечерком в гости к его лучшему другу. Дабы в селе почаевничать, просто погуторить, как объяснил свое предложение уже в машине.

         Дружил Василий Маркович с председателем передового в тамошней округе колхоза - Федором Ивановичем Гриневичем. Это был высокий и статный крепыш с лицом спартаковского атлета и длинными красивыми руками. Носил он далеко не короткие волосы, зачесанные назад. На лето они выгорали и приобретали слегка соломенный вид, а Федор превращался в такого себе доморощенного голливудского сердцееда. Было тогда ему только-только за сорок, что называется, в полном расцвете сил.

         Не понаслышке знаю, что за Гриневичем умирала не одна местная красавица. В том числе и из разряда видных привозных офицерских жен: в Тульчине размещался кадрированный полк, а по сему городок аж бурлил молодой страстью и, разумеется, сплетнями тоже. Однако кирнасовского председателя они явно обходили стороной. Ибо был он верен лишь одной молодой женщине - с запоминающейся длинной огненно-рыжей косой. Не помню уже, как ее звали. Но выделялась она статной и завидных форм фигурой, красивым видным бюстом при молодом упругом теле, добродушной улыбкой на красивом лице, слегка припудренном романтическими веснушками. Каждый, кто видел ее первый раз, всегда с неподдельным интересом всматривался в эту особенность ее чуть-чуть вздернутого носика. По нему, словно бы по белоснежному мороженому, казалось, рассыпались маленькие крошки аппетитной рыжеватой пыльцы. Иногда даже возникало желание притронуться к ним, чтобы потом украдкой слизать те бусинки с пальцев, как бы попробовать на вкус. Но Федор Иванович был галантным и ревнивым кавалером. Бдил свою золотистую лисичку. Она же была необычайно влюблена в него. Весело, громко и заразительно смеялась. Если мы вчетвером, например, приезжали на озеро, то вся округа вскоре полнилась задорным ее смехом. Брызги его, казалось, все вокруг заполняли.

         Молодой женщине не влюбиться в Гриневича просто было нельзя. Важно, только бы он обратил на нее внимание. Имя Федора Ивановича гремело на всю область. Хозяйство, которым он руководил, стабильно, из года в год добивалось самых высоких урожаев не только и районе, но и в области, на фермах был такой ажур, словно бы это были настоящие производственные цеха свинины и говядины. Похоже, Федор тогда был настоящий, если оценивать по нынешним меркам, удачливый менеджер, который легко и как бы даже играючи, умело управлял экономикой мощного хозяйства. Без нервотрепки, криков, ругани. Все у него получалось необычайно удачливо и красиво. Со стороны - просто залюбуешься.

         Думаю, Безсмертный ездил к Гриневичу за, как бы это сказать, человеческой подзарядкой. Федор для него был своеобразным генератором. Ибо Гриневич вдохновенно трудился, искренне и самозабвенно любил. Ко всему относился заинтересовано и небезразлично. Казалось, он напрочь был лишен человеческого равнодушия, черствости. Побудешь с ним рядом, пообщаешься - и еще больше хочется жить, искать в буднях свое счастье. Федор даже своим внешним видом вдохновлял.

         Слава за Гриневичем ходила буквально по пятам и даже, похоже, мешала ему спокойно жить. Он без позерства чурался того, что его как-то там выделяют, с ним больше считаются, чем с другими. На этой почве у него часто бывали не просто размолвки, а настоящие скандалы с первым секретарем райкома партии Александром Лещуком.

         Был это маленького роста, полноватый, аж какой-то бурдючный человек. Как все районные князьки, до одури самовлюбленный и по- партийному ограниченный. Казалось, ложась спать, он под подушку клал устав партии, утром натощак читал программу КПСС.

         Гриневича непременно за его непреклонный авторитет в районе, всегда высокие показатели колхоза, который он возглавлял, избирали в президиум. Сидеть без толку, мозолить людям глаза - для него было страшнее каторги. Вот он и избрал свой метод борьбы с этим, как он полагал, злом. Федор Иванович практически всегда существенно опаздывал к началу мероприятий. Его стул в президиуме каждый раз оставался пустым.

         Он приезжал, примерно, к средине действия. Тихонько проходил на галерку, садился между колхозными, своими мужиками и инструкторами райкома партии, которые скрупулезно сверяли по своим рукописям, все ли в соответствии с подготовленными текстами говорят ораторы с трибуны. Внимательный Лещук все равно примечал колоритную фигуру Гриневича в толпе, поднимался в президиуме и говорил:

         - Я прошу выступающего сделать небольшую паузу. В очередной раз вынужден обратиться к товарищу Гриневичу. Федор Иванович! Пленум райкома партии и на этот раз доверил вам работать в рабочем президиуме. Почему же вы игнорируете мнение актива районной партийной организации? Прошу занять свое рабочее место. Мы ждем...

         Гриневич шумно отодвигал на балконе старые стулья, тяжелыми и, кажется, это даже слышно было, нервными шагами недовольного человека шел к лестнице. На некоторое время он вообще пропадал из виду, спускаясь на нижний этаж райкома, и лишь через несколько минут появлялся в центральных дверях зала. Высокий, жилистый, красиво шагал по проходу. Все с нескрываемым любопытством наблюдали эту немую, полную внутренней борьбы и драматизма сцену. Лещук напряженный всем телом, насупившись, стоял в президиуме, по лицу его блуждали тени раздражения, брезгливой неприязни; выступающий, от нечего делать, непринужденно переминался с ноги на ногу за трибуной.

         Кое-кто из свидетелей подобных сцен полагал, что Федор Иванович этим как бы рисуется, лишний раз обращает на себя внимание. Ну, саморекламируется, что ли. Но в этом обвинении нет и грамма правды. Это я говорю, хорошо изучивший манеры и характер кирна совского председателя, что называется, вблизи. Просто он настолько деловой и практичный, что еще в те времена умел ценить свое время, прежде всего ненавидя всевозможные заседания и совещания. А больше всего пленумы райкома и обкома партии, где с виду серьезные люди занимались обыкновенной болтовней.

         Первый секретарь райкома партии Александр Лещук принимал все выходки Гриневича на свой персональный счет. Он не отличал свое личное реноме от пресловутых канонов демократического централизма. Ему всегда казалось, что он действует исключительно сообразно генеральной линии партии. А это значит, все его указания, распоряжения непременно единоверные. И, разумеется, никто не должен даже сметь что-либо думать не так, как ему хочется, не говоря уже о том, что бы высказаться в той или иной степени против, или что-то делать не так. А вот упертый Гриневич имел и свою точку зрения на те или иные события и мог даже публично ослушаться, не садиться покорно у ног хозяина района. Лещук давно затаил зло на Федора Ивановича и ждал только подходящего момента, дабы набросать дегтя в бочку кирнасовского меда. И такой случай подвернулся.

         К осени 1976 года стало известно, что возглавляемый Гриневичем колхоз добился самой высокой урожайности зерновых и технических культур во всей Лесостепной зоне Украины. В ЦК КПУ, хорошо зная знаменитого председателя из Кирнасовки, предложили Винницкому обкому партии оформить документы на предоставление Федору Ивановичу звания Героя Социалистического Труда. Похоже, он этого заслужил напряженным и умелым трудом, превратив родной колхоз в цветущий рай.

         Все на партийных верхах согласились с этим выводом, за исключением Лещука. Первый секретарь Тульчинского райкома партии был категорически против. Александр Терентьевич полагал, что товарищ Гриневич не преодолел в себе такой страшный порок, как коммунистическое чванство. Он будто бы часто своими необдуманными действиями отрицательно влияет на воспитание в рядовых коммунистах уважительного отношения к руководящей и направляющей роли партии. Гриневич разлагает партийную дисциплину, ведет себя вызывающе, а порой и надменно. Из критики не делает правильных выводов. Словом, не ручной, на все имеет свою отменную от коллективной, порой оппортунистическую точку зрения. Стало быть, такой человек, да еще в роли руководителя передового коллектива, опасен для партии. И хоть трудится самозабвенно, Героем стать не может. Нет в нем партийного начала.

         Как послушать его, то получалось, что умный и начитанный, авторитетный в людях Федор не мог командовать и колхозом, который возвеличил - дальше некуда.

         Впрочем, этой характеристики было достаточно для того, чтобы Золотую Звезду Героя повесили на чьо-то другую грудь. Лещук таки добился своего. Доказал, кто в районе и городе подлинный начальник.

         Субботним утром я шел на почту, чтобы забрать свои свежие газеты, и вдруг на улице встретил директора ветеринарного техникума Василия Безсмертного.

         - Вы знаете, - спросил он, - что сегодня опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Федора Ивановича орденом Ленина? Третьим уже, - заметил он со скептической улыбкой на лице. - Вот уж идиоты, зарубили Федора. Из зависти. Лещук хотел, чтобы он ему кланялся и лебезил перед ним. Но Гриневич не такой...

         Безсмертный куда-то спешил и попросил меня от имени нас двоих поздравить кирнасовского председателя красивой телеграммой. «А завтра, - заметил, - съездим к нему в Кирнасовку. Обмоем орден».

         Я взял бланк телеграммы и задумался над тем, как бы так, что называется, пооригинальнее закрутить приветствие нашему приятелю. Чтобы запомнилось. И вдруг нашел, показалось, оригинальный ход. Вспомнил, как мы в первый раз с Безсмертным приехали к Гриневичу, как я знакомился со знаменитым председателем колхоза. Внимательный Федор Иванович заметил, как в тот вечер я дважды или даже трижды произнес одно украинское литературное словцо, которое не всегда применяется в просторечье - «даруйте». Может, потому, что чего-то не расслышал перед этим, недопонял. Или употребил, как вставное слово. И вот к концу затянувшегося ужина Гриневич, выразительно глянув на меня, вдруг сказал:

         - Ну, что же, ваш тост, товарищ «Даруйте»...

         Поняв словесный прикол, мы все дружно рассмеялись. Но с этой минуты кличка в кругу нас троих уже крепко прилипла ко мне. Я стал у них величаться - «Даруйте». В следующий раз, когда я приехал в Кирнасовку, Федор, встречая меня, на полном серьезе спросил:

         - Ну, как, «Даруйте», видел, какая у нас пшеничка в этом году удалась? Бросишь фуражку в поле, не проваливается, на колосках лежит. Хлеб сплошной стеной стоит. По восемьдесят центнеров с гектара собираем...

         Вспомнив все это, я решил, что лучше всего будет обыграть в приветственном послании наше слово-пароль - «даруйте». Заполнив бланк телеграммы, я написал на нем легкое и прозрачное четверостишие. Начиналось оно бравурно и заздравно: «Щиро здоровимо...» - и так далее, и так далее. Вторая строфа его заканчивалась словом «даруйте». К нему, как вывод, как рефрен всего поздравления, рифмовалось заключительное предложение: «Так і надалі старайтесь, так і надалі керуйте».

         В журналистике есть неписаное правило. Если в статьи два и более авторов, тот, кто ее подготовил, или тот, кто написал основную часть, ставит свою фамилию последней. Поскольку стих принадлежал исключительно мне, я автоматически под четверостишием поставил вначале фамилию Василия Марковича, как соавтора, а потом, на том же самом уровне - и свою. Но значительно правее. Получалось на бланке, что стихотворение как бы опиралось на две фамилии. Отдал телеграмму оператору почты и спокойно ушел домой.

         Каким же было мое удивление, когда под вечер в голосистом коридоре девичьего общежития будущих ветеринаров я услышал некий переполох, какой, по-видимому, бывает в женском монастыре, если туда без спроса появляются мужчины. А над всем этим возвысился приметный голос Гриневича. Через какое-то мгновение он вырос у меня на пороге. В руках Федор держал бланк телеграммы.

         - Твоя работа, «Даруйте»? - спросил он.

         - Моя... А что случилось? - после паузы и как-то даже нараспев, с заиканием изумленно подтвердил, а затем и спросил я.

         - Спасибо за поздравление. Но почтальон, понимаешь, вручила ее не мне лично в руки, а жене. Супруга взяла, почитала и ахнула: кто же тебе такой прислал ее, спрашивает?

         Он протянул мне телеграмму. Я начал внимательно перечитывать. Все слова со стиха были как бы на местах. И только подойдя к концу текста, все понял. Стихотворение, вытянутое в одну строку телеграфным текстом, читалось отменно. А вот подпись... Там буквально значилось: Безсмертный Горобец.

         Мы оба с Федором громко расхохотались. Как говорится, нарочно не придумаешь.

         - Вот жена и потребовала показать ей этого автора, как ты тут написал - вечного пернатого. Василий Маркович уже собирается. Так что поехали, «Даруйте», в Кирнасовку...

         Встретившись в начале девяностых годов случайно с Безсмертным, мы с удовольствием вспоминали далекий 1976 год, когда меня судьба занесла под крыло ветеринарного техникума, где директорствовал Василий Маркович. И вдруг мой приятель нахмурился.

         - Вы помните такого партийного функционера Ивана Райчука? - спросил Безсмертный.

         - Еще бы! Это же бывший второй секретарь райкома партии. Главный идеолог. Настоящий Геббельс в очках. Ибо, рассказывали, специализировался на том, что собирал досье на каждого ответственного сотрудника. Чтобы потом шантажировать. Как бы в партийных интересах. Но кто мог сказать, где проходила эта грань между интересами партии и личными, где будто бы в служебных целях копировали на всех компромат? На всякий случай.

         - Здесь он был большой мастак, - соглашался Василий Маркович. - Как говорят, поднаторел в этом деле. Вот вызывает он меня как-то. Говорит прямым текстом. Нужно, мол, немедленно выдворить из района этого нового собкора «Винницькой правды». Он нам портит всю картину. «А я причем здесь?» - спрашиваю его. Ты, говорит, должен принести мне докладную записку о том, что, дескать, к ученицам в общежитии пристает. Он же там каждый день ночует. Не может же быть, чтобы такой молодой и здоровый на кого-то не покосился. Словом, ты должен указать, что одной-двум студенткам конкретно прохода не дает. Мы тут же на бюро экстренно докладную твою обсудим - и телегу в обком. За ним только пыль столбом станет...

         Сижу, слушаю Василия Марковича и ушам своим не верю.

         - Да все дело в том, - говорит Безсмертный, - что вызывал меня Райчук по этому поводу не один раз. А трижды. Под конец мы с ним так разругались, что несколько месяцев потом не разговаривали. Я пригрозил, что если от меня не отстанут, то я сам обращусь в бюро обкома по поводу шантажа и провокации в отношении вас...

         ...То, что поведал когда-то мне Безсмертный, пересказываю отставному милицейскому генералу Криворучко. И к нему, и ко мне подходят люди, члены землячества, здороваются. Но это все же не мешает разговору. Я взволнован, он, похоже, тоже несколько не в себе, может быть, оттого, что приходится открывать некоторые бывшие служебные тайны.

         - Видишь, - говорит Николай Борисович, - действовали, как банда. По сговору. Если не удастся спечь тебя через меня, приписав женщину-доктора, то подставить через ученицу техникума. Сволота! - Генерал выпивает стакан минеральной воды, переводит дух. - Это известный, излюбленный способ партийных вождиков расправляться с неугодными. Обрати внимание, они ведь себе отводили роль судей. А грязную, черновую работу поручали другим мне, Бессмертному. Хорошо, что попали не на дураков. Не на партийных служак. Иначе сложно было бы тебе еще тогда. А вообще, Сан Саныч, похоже, власть давно искала твои, так сказать, «эрогенные зоны». Сперва власть советско-партийная, затем «демократическая». Дабы через них повлиять на твою гражданскую позицию. Подло это, очень подло...

         - Николай Борисович, - вдруг вспоминаю сказанное Криворучко раньше. - А когда же вы во второй раз принимали участие в моей судьбе?

         Генерал тянется к бутылке с «Немировом». Наливает себе десяток граммов.

         -Как трудно вести разговор на равных с непьющим человеком, наверное, Николай Борисович говорит эти слова для того, чтобы потянуть время, выдержать паузу, сообразить, нужно ли мне все раскрывать или как-то отшутиться. - Во второй раз, выпив с маленькой рюмки и закусив, говорит он, - все было значительно сложнее. Осенью 1998-го. Я тогда в МВД возглавлял «шестерку», управление по борьбе с организованной преступностью. И мой рабочий кабинет находился в том же самом здании, где находилась и прокуратура города Киева. Вот в тех коридорах я случайно и прослышал твою фамилию. Поинтересовался, в чем дело. С ужасом узнал: готовят операцию против тебя. Чтобы задержать и тем самым разгромить газету. Я тогда и кинулся к прокурору города. Николай Гарник тогда ее возглавлял. Говорю ему, остановитесь, это же чистой воды провокация. Я Горобца хорошо знаю, это честный и порядочный человек. Боевой журналист. Он всегда страдает за правду. Его уже не первый раз хотят скомпрометировать. За его статьи...

         - А что же прокурор? - с нетерпением спрашиваю.

         - Знаешь, одним словом сказать - рассвирепел. Не своим голосом орет. Не вмешивайся, мол. Ты не знаешь, о чем речь идет, кто санкционировал это. Вдруг сорвется что, все потеряешь. Забудь, что знаешь. Это якобы в моих интересах. У заместителей его решил разведать. Говорить о каких-либо деталях просто боятся. Палец ко рту прикладывают, на портреты косятся. Так что примерно за сутки до того, как все произошло, я знал: к тебе подбираются. Хотят задержать, арестовать тебя, чтобы развалить редакцию. Но, прости, предупредить не мог. Это было бы служебным предательством. Я так никогда не поступал. Хотя теперь, наверное, и жалею...

ПОЧЕМУ ОППОЗИЦИЯ ПРОИГРЫВАЕТ ВСЕ БОИ?

         Летом 2003 года американские ученые сделали сенсационный вывод о том, какая болезнь в будущем угрожает цивилизации. Оказывается, смертельной косой в грядущем будут управлять не страхи минувшего и начала нынешнего веков - рак, СПИД, даже не гонконгско-китайская атипичная пневмония. А как ни странно - депрессия (от латинского depresso - подавление, угнетение). Как утверждает толковый словарь, депрессия - это угнетённое, подавленное психическое состояние, сопровождаемое физическим и духовным бессилием. А «Тлумачний словник української мови» пишет - «хворобливий стан приголомшеності, пригнічення, скорботи».

         Как ни чудно прозвучит, но родоначальником этой идеи в Украине гораздо раньше американских ученых-стратегов стал не кто иной, как первый секретарь Социалистической партии Украины Иосиф Винский.

         В ходе подготовки к последним выборам журналист Владимир Олейник издал книгу «Парламент 2002: час вибору» (Київ, «Логос», 2001). На странице 149 этого издания читаем интервью автора с одним из вождей СПУ. Журналист спрашивает Иосифа Викентьевича, дескать, нынче тысячи украинцев трудоспособного возраста, часто специалистов с высшим образованием, растерялись в этих условиях, потеряли надежду и не имеют опыта выживания. Можно ли им что-то посоветовать или чем-то поддержать в это время?

         И смотрите, что отвечает один из лидеров оппозиции. Дабы, не приведи Бог, что-либо перепутать, подаю текст в оригинале:

«Можливо, це буде звучати надто поетично, але я притримуюся такого погляду. Якщо людина має вищу освіту, якщо вона себе поважає, якщо вона є людиною, якщо хоче адекватно тримати себе в суспільстві, то вона завжди має два виходи з будь-якої ситуації: або вона повинна забезпечити пристойне життя собі і своїм близьким, або повинна піти... з життя. Це мій погляд. Не перечу, що жорстка оцінка. Сьогодні в кожної людини є вибір...».

         Не правда ли, просто таки «поэтическая» позиция из стратегии действий оппозиции? Блестящий «совет»! Правда, словно бы не живых людей он касается, а давно вымерших динозавров. А в целом как бы так выходит: с миру по нитке — голому на... веревку. Пойди, мол, добрый человек, вешайся. Зачем тебе жить. У тебя проблемы. Не можешь обеспечить себе пристойную жизнь - сделай харакири. Мы за тебя поживем, намекает Иосиф.

         Исходя из точки зрения Винского, получается, будто бы не общество, конкретный социальный строй виноваты в том, что специалист (!) в нем сегодня чувствует себя изгоем, лишним, таким, которому даже нет места под солнцем на земле. Наконец, выходит, что повинна в этом даже не власть, которая своими экспериментами довела народ до такой ужасающей жизненной пропасти. Иосиф виноватым делает, как ни странно, простого человека. Который жил и учился для того, чтобы ему главный социалист Украины без тени малейшего сомнения цинично заявил: «ты должен уйти из жизни». Ну, просто откровенно геббельсовская идеология. Даже не хочется верить в то, что подобное говорит первый секретарь центрального руководства партии, которая провозглашает своим идеалом борьбу за социальные права. Неужели, позвольте спросить, на кладбищах?

         Специально для Винского, чтобы выучил и запомнил, приведу крылатое латинское выражение, излагающее суть обсуждаемой нами проблемы – saecuil vitie, non hominis - это пороки эпохи, а не человека!

         Сам собой возникает вполне логичный вопрос: а какая, собственно, разница между идеологией кучмизма и той, которую проповедует первый секретарь СПУ? Смысл то ведь один - человеконенавистничество. Только первая так откровенно не подгоняет людей к могилам, как это чуть ли не с кнутом в руках бесцеремонно делает товарищ Винский. Власть даже пытается произвести впечатление того, что заботится о гражданах. На самом же деле Кучма и его олигархи невзначай все делают так, чтобы ни хлеба на столе, ни копейки на лекарства не было в людей. А Иосиф в открытую «поэтизирует» процесс бабьеярства: не можешь себя держать на социальном плаву, уходи к черту из жизни! Кому ты нужен такой?! Если смертоносную идеологию Винского сделать господствующей - Украина тут же будет усеяна погостами. Те тысячи кандидатов и докторов наук (я уже не говорю просто о людях с высшим образованием, а ведь в первую очередь о них, небось, хлопочется товарищ первый секретарь), что продают рейтузы на рынках, по идее Винского давно бы должны лежать в могилах. Но ведь не слушаются люди вождя СПУ, всячески цепляются за жизнь. Интересно было бы спросить их точку зрения на позицию главного украинского социалиста. Как они относятся к такой оппозиционной «поэзии» Иосифа, известного социалиста-гробокопателя, к его «советам»?

         Когда-то газета «Комсомольская правда» объявила международный конкурс на лучший фотоснимок. И победил в нем такой. Представьте себе следующую картину. У дверей магазина стоит мужчина. Он, видать, ждет жену из гастронома. За одну его руку держатся двое маленьких детей. Другой рукой человек качает детскую коляску с новорожденной двойней. Под снимком подпись: «Плевать на Мальтуса!»

         Это фото облетело все мировые информационные агентства, удостоилось ряда высших наград престижных фотовыставок и конкурсов. За жизнелюбие! За веру в будущее! За страсть к продолжению рода человеческого!

         Да, но кто такой Мальтус, на которого так уверенно предлагалось плевать? В восемнадцатом-девятнадцатом веках в Англии жил священник Т.Р. Мальтус (1766-1834), который утверждал, что человечество развивается по геометрической прогрессии (2x2=4x4=16x16...), а обеспечение продовольствием на планете увеличивается в арифметической прогрессии. То есть, по формуле - 2x2=4x2=8x2= 16x2=32 и так далее. Т. Мальтус проповедовал, что экономическое положение общества определяется не социальными условиями, а тем, что рост средств существования отстает от роста народонаселения. Иными словами, роду человеческому, по его убеждению, угрожает голод, а но сему, войны - это благородно, катастрофы - это действие во спасение человечества. Стало быть, чем больше смертей, похорон, тем прогрессивнее жизнь на планете.

         Эта гробовая теория называется мальтузианством. Как можно понять, она и легла в основу некой новой стратегии нынешней Социалистической партии Украины, если ее открыто проповедует, даже «поэтизирует» первый секретарь СПУ. Иными словами, Иосиф Винский - это чуть ли не Мальтус нынешних дней. Но более изощренный, цинично изысканней. Ведь он строит свои умозаключения не в монастыре, на жиденьких капустных щах, как это делал его далекий английский учитель, а в одной из самых престижных семейных вилл в центре Киева, которую Иосиф Викеитьевич соорудил на кровные трудовые сбережения. Как нужно понимать, заимствованные они из заработной платы народного депутата Украины, составляющей при всех последних надбавках всего-то 1500 гривен в месяц. Бедная, оппозиционная партия ему официальную зарплату, думаю, не платит. Правда, предшественник товарища Винского на этом общественном выборном посту, рассорившись с друзьями, говорят, отъехал от офиса партии навсегда на самом дорогом, какие только бывают, «Мерседесе». После этого думай, права в чем-то Наталья Витренко или нет...

         Мальтузианство - основной бич оппозиции. (Кстати, оппозиция, по-книжному еще называется, как ни странно звучит, фронда). Большинство из тех, кто рядится в вожди трудовых масс, давно, как говорится, имели в виду проблемы трудового народа, обеспечив себе статус народного депутата. Все эти надувания щек в колонах демонстрантов, посещение палаток тех, кто строит различные там персональные «свободные территории», не больше, чем собирание подаяния в виде голосов на выборы. Смысл этой политики таков. Под выборы забурлить, заколотить в массах, поднять бучу. Самому засветиться, и партией тоже. Пусть они (это народное быдло) только проголосуют, завоюют еще на один строк «поплавки» нардепов дня партии. А поделить места в парламенте между «своими людьми» есть кому. Это, в частности, делает и Иосиф, который подобно своему горийскому тезке тоже для приличия держит на столе курительную трубку. Жаль, у киево-социалистического «Кобы» не только под рукой своего «Жю-юкова», а то ведь многим бы смахивал на товарища Сталина в мягких, кожаных сапогах.

         Создается впечатление, что для большинство оппозиционных парламентариев, таких, как, положим, тот же И. Винский, совсем и не хочется, чтобы ситуация в обществе как-то менялась. Они, похоже, всецело за статус-кво. Разве ему плохо быть в «оппозиции»? Кавычки здесь вынужден ставить потому, что теперь мы хорошо уже знаем истинную суть взглядов одного из основных лидеров СПУ на проблемы социальной неустроенности, массовой безработицы специалистов с высшим образованием. Как не трудно понять, И. Винскому значительно лучше, когда эти «спецы» вымрут все до единого, подобно мамонтам, нежели нардепу добиваться улучшения жизненных прав этих «ненужных» людей. А что уже говорить о неспециалистах, о простых смертных людях, которых миллионы. Этим, исходя из «стратегии» Иосифа Винского, наверное, нужно добровольно ложится штабелями и умирать.

         Таким образом, стало известно, каким есть на самом деле «защитником» трудовых масс сам первый секретарь СПУ Зачем ему, скажите, нужна победа фрондерства над властью? Если его партия и дальше остается в так называемой «оппозиции», при этих условиях мандат народного депутата Иосифу просто таки гарантирован. Это звание падает в виде манны небесной на судьбу такого вот коронованного «заступника» обиженного народа автоматически, даря ему иммунитет неприкосновенности, всевозможные блага парламентария, гарантированную высокую заработную плата на целых четыре года и еще, кажется, на два года уже после окончания каденции. Помимо того, присваивается ранг министра или даже вице-премьера с вытекающими отсюда пенсионными поруками. И самое главное при этом - ни за что конкретно не нужно отвечать. Хочешь, валяй дурака все четыре года, как делают многие, желаешь - «служи народу», как поступает или даже сказать фортелит Иосиф Викентьевич.

         А если бы фронда победила... Пришлось бы тогда, как минимум, брать на себя конкретный участок работы, рано или поздно привелось бы показывать, что ты умеешь на деле. А тут просто живи припеваючи да не забывай поплевывать на власть, дабы не сказали, что с ней заодно.

         Наверное, не все в Соцпартии разделяют идеи Мальтуса. Более того, часть социалистов, из числа парламентариев, воспротивилась подобной «идеологии», которую вдруг стал проповедовать их первый секретарь. В открытую выступили против. В результате молодые и авторитетные Юрий Луценко, Николай Рудьковский оказались в опале у Винского. Да такой, что если бы мог Иосиф Викентьевич, порвал бы их на части. И имена вычеркнул бы из списков партийцев. Но Юрий - это тот, кто организовывал все до единого митинги на Крещатике. Он же в пору массовых выступлений оппозиции по следам убийства журналиста Георгия Гонгадзе вел переговоры с Л. Кучмой о немедленной отставке, делегированный к главе государства жителями палаточных городков, построенных в одну из зим в центре столицы и по всей забурлившей стране.

         А Николай... Вряд ли кто еще в Украине имеет подобный опыт. Рудьковский учился в Вене, занимался бизнесом в Австрии. Потом этот опыт перенес домой. На деле проповедует строительство социализма с человеческим лицом, по принципу передовых государств Европы.

         Юрий и Николай рвутся к конкретному делу. У каждого из них огромная энергия и отменные знания, умение сплачивать людей. Надеюсь, понимаете, какая огромная пропасть подобных людей разделяет с Иосифом Винским, в которого, собственно, запас интеллектуальной мощности - практика комсомольской работы. Вот потому первый секретарь считает своими врагами опытных в организационно-идеологической работе Александра Баранивского и Виталия Шибко. Винскому до их уровня просто не дорасти, отсюда и злоба.

         А вот совестный и авторитетный в партии и среди избирателей Станислав Николаенко не люб первому секретарю не только потому, что понимает и всецело поддерживает Луценко и Рудьковского, Баранивского и Шибко. А еще и потому, что с открытым забралом протестует против рутины и двуличности во взаимоотношениях, которую неприкрыто проповедует во всем первый секретарь.

         Как, надеюсь, вы понимаете, все выше поименованные граждане есть народные депутаты Украины и составляют костяк фракции СПУ в Верховной Раде. Против названых людей Иосиф имеет группу своих нардепов. И вот так получается, что ударная часть оппозиции вместо того, чтобы непримиримо воевать с властью, организовывать массы на свержение ненавистного режима Л. Кучмы, буквально врукопашную, что называется, стенка на стенку, сходятся в прениях на заседаниях своих политсоветов и политисполкомов. И такой внутренний антагонизм настолько развился в партии, что он, подобно ржавчине, кажется, уже разъел остов СПУ, от чего возникает угроза, страшно сказать, развала партии.

         Вот почему живет и процветает кучмизм. Вот почему не побеждает оппозиция. Народные депутаты, лидеры фрондерства дерутся между собой, не могут разобраться, кто главный в их партиях. Разумеется, после А. Мороза. Но все чаще звуча голоса о том, что если председатель партии не может погасить конфликт в самом ядре СПУ, то можно ли рассчитывать с такими данными о выдвижении па пост кандидата в президенты от партии?

         Оппозиция не смогла взять верх над властью еще и потому, что в самый решительный момент, когда в декабре 2001 года больше всего людей собралось на Крещатике и площади Независимости, «леди Ю», знаменитая Юлия Тимошенко, пожалела... денег. Ей тогда говорили: для полной и окончательной победы над кучмовской камарильей нужно всего-то три миллиона гривен. Чтобы с дальних и ближних провинций в столицу свезти не менее 250 тысяч человек. Этим людям деньги нужны только на дорогу - в Киев и обратно. Они жаждут смены власти, а не какого-либо заработка. Четверть миллиона граждан пришли бы к президентскому дворцу, взяли его в облогу, Л. Кучме и его приспешникам непременно бы пришлось отказаться от своих постов. Такие были планы в оппозиции. Но из-за нехватки средств от них пришлось отказаться.

         Согласитесь, три миллиона гривен для огромной нашей страны, где более трети населения жаждет немедленной смены власти, поскольку еле-еле сводит концы с концами, не такие уж и большие деньги. Если пани Юлия, как говорится, не хотела «засветить» свою кассу, выделить сумму, что называется, напрямую, не трудно, думается, было бы и собрать гривны в народе. Обыкновенным, так сказать, «трудовым» способом. Полагаю, чуть ли не каждый страждущий в этой стране кинул бы в копилку победы оппозиции гривну-другую. Более того, почти уверен, что многие готовы хотя бы таким способом помочь оппозиции. Наивно и бессмысленно ждать лидерам фрондерства, что люди наконец-то созреют, что их гнев когда-то там закипит и они, как сто лет тому назад их более прогрессивные деды, выйдут под знаменами против власти. Это утопия.

         Блеф. Я уже с этим сталкивался в 1998 году, когда надеялся, что жестокая расправа власти над журналистским коллективом «Правды Украины» приведет к чему-то там людей. Увы. Массы, как я окончательно убедился, перестали быть токопроводящей средой. Они больше не генерируют, не аккумулируют социальную активность. Их меньше всего интересуют проблемы мироустройства. Большинство давно не верит, что их конкретные и персональные усилия хоть как- то смогут повлиять на переустройство государства, смену власти в стране, в частности. Полагаю, что больше всего на сотворение философии масс по принципу «моя хата скраю» повлияло ...телевидение. Жизнь с «ящиком» значительно раздвинула границы мировоззрения, дала возможность оценивать все происходящее, в том числе, и за собственным порогом, с позиции мирового опыта, почерпнутого из телепередач. А люди-то ведь знают, что телевидение - это, к тому же, и первейший инструмент зомбирования. Они и не подозревают, что давно стали банальными подопытными кроликами и руках власти, которая умело использует знаменитый «двадцать пятый кадр», психологическим путем деля политикой на таких, которым якобы можно доверять, и на изгоев, отщепенцем. Разумеем, с позиции власти. Но этот взгляд прищепляется всем.

         К разряду последних официальная пропаганда относит оппозиционных «вождей» и «вождиков». Тем паче, что весьма часто они и на самом деле оказываются людьми с низким уровнем эрудиции, лишенными чувства меры и ответственности. Положим, если бы И. Винский имел более высшим порог элементарной культуры, он бы никогда не сказал тем, кому нынче плохо живется, стройтесь, мол, в шеренгу и «Шагом - марш!» на... кладбище. И эта команда для Иосифа звучит, как музыка, как «поэзия». Не правда ли, полная шизофрения!?

         Но самое важное, подходящий момент для развития успехи оппозицией безнадежно упущен. Власть, как всегда, сыграла на нездоровых амбициях лидеров фрондерства. И снова победила.

         Думаю, Юлия Владимировна уже не раз пожалела о том. что проблема трех миллионов гривен не была решена и те дни, когда войско оппозиции хороводилось в сердце Киева - на майдане Незалежности и Крещатике. Похоже, еще не раз «леди Ю» будет кусать локти по этому поводу. Власть, как видим, ни на один день не отсавляет ее без внимания, обвиняя во всех смертных грехах за деянии на посту руководителя кампании ЕЭСУ. Она же уже до основания  обкорнала парламентскую фракцию БЮТ, переманивая из ее рядов народных депутатов. Как бы не получилось, что к началу предвыборной гонки за мандат главы государства, где, уверен, Юлия Владимировна непременно будет принимать участие, под рукой у лидера блока не остались всего лишь Турчинов и Хмара, да Лукьяненко со Шкилем. Сказано ведь: долг платежом красен. Поскупишься в самый важный момент, можешь потом всю жизнь жалеть.

         Вы, несомненно, спросите: а могла ли Юлия Владимировна самостоятельно выделить такую сумму денег, не пуская даже шапку по кругу? Уверен, что найти ответ на этот не простой вопрос мы сможете самостоятельно, внимательно прочитав подробную биографию Ю. Тимошенко, с которой, видимо, еще не закомы. Словом, читайте.

Cправка FLD, опубликованная московской «Независимой газетой»:

         «Тимошенко Юлия Владимировна родилась 27 ноября 1960 года в Днепропетровске. Украинка. В 1984 году с отличием закончила экономический факультет Днепропетровского государственного университета. Начала трудовую деятельность инженером - экономистом на Днепропетровском машиностроительном заводе им. Ленина. В 1989-1991 годах возглавляла молодежный центр «Терминал». Кандидат экономических наук. С мая 1991 года работала коммерческим директором, а затем генеральным директором предприятия «Корпорация Украинский бензин», которая в 1992-94 годах обеспечивала львиную долю поставок нефтепродуктов в аграрный сектор Днепропетровской области. С ноября 1995 года по январь 1997 - президент промышленно-финансовой корпорации «Единые энергетические системы Украины», которая сотрудничала с 2500 украинскими предприятиями (о схемах сотрудничества - ниже). В 1996 году избрана народным депутатом Украины по Бобринецкому избирательному округу №229 Кировоградской области с рекордным результатом - 92,3%. В 1998 году повторно избрана депутатом Верховной Рады. С 1997 года - член всеукраинского объединения «Громада». С марта 1999 года возглавила парламентскую фракцию «Батьківщина». Ей принадлежит идея создания в Украине первого оппозиционного Кабинета Министров. В июле 1998 возглавила Комитет по вопросам Бюджета Верховной Рады Украины. Муж Александр Тимошенко - член правления корпорации «Единые энергосистемы Украины». Дочь Евгения, двадцати трех лет. По сообщениям прессы, 17 марта 2000 года в наблюдательный совет Днепропетровского металлургического комбината имени Коминтерна введена Евгения Тимошенко. Одним из главных акционеров предприятия является «ЕЭСУ». Также ходят настойчивые слухи о приватизации семьей Тимошенко 1/4 единственного в мире Токовского месторождения красного гранита. Производительность карьера - 12 тысяч кубометров ежегодно. Стоимость кубометра гранита - до 700 долларов. Хобби: теннис, плавание, волейбол и классическая музыка. Любимый композитор - Вивальди. О своем характере Юлия Тимошенко в 1996 году сказала: «Я достаточно мягкий человек и предпочитаю находить аргументы, чтобы убеждать».

         В бизнесе Тимошенко оказалась при содействии свекра Геннадия Афанасьевича Тимошенко. По одним данным он возглавлял Кировский райисполком Днепропетровска, по другим - заведовал Облкинопрокатом. И по последней версии именно на видеопрокате сколотила Юлия Владимировна с родственниками начальный капиталец. В мае 1991 года две семьи, объединив средства, создали корпорацию «Украинский бензин» («КУБ»). Во избежание необходимости платит налоги в корпорацию был включен кипрский капитал неведомого происхождения. В 1992-94 годах «КУБ»-монополист в обеспечении сельского хозяйства Днепропетровской области нефтепродуктами. Использовалась бартерная схема, что позволяло получать сельхозпродукцию в грандиозных количествах по чрезвычайно низким цепам. Идеологом «КУБа» на то время являлся вице-президент корпорации Александр Гравец - учредитель ЗАО ПФК «ЕЭСУ», ООО «Босфор», ООО Корпорация «Транспорт». Ныне проживает в Израиле.

         В середине 90-х скрещиваются бизнес-биографии будущих нардепов Юлии Тимошенко и Виктора Пинчука. В фирме «Интерпайп», 65% которой владеет Пинчук, работал некто Каустов, в прошлом - зам министра трубной промышленности. Сын Каустова трудится в Москве в одной из фирм Пинчука. Благодаря связям Каустова-старшего Пинчук наладил контакты с руководителями Нижнеднепровского трубопрокатного, Никопольского южнотрубного и Днепровского трубного заводом, вел успешный бизнес по продаже стальных бесшовных труб в страны ЕС. Позже в Украине разгорелся скандал в связи с проведением на Западе антидемпингового расследования, в результате чего в прессе появилась информация о зарубежных счетах Пинчука. Впрочем, на его судьбе это никак не отразилось. Фирмы Тимошенко и Пинчука создали совместную корпорацию «Содружество», которая занималась поставками туркменского и российского газа в объеме около 9 млрд кубометров. Таким образом, обеспечивались потребности до 70 промышленных предприятий в семи областях Украины.

         Содружество бизнесмена и бизнес-леди было недолгим. Но очевидно, что дипломированный экономист Тимошенко набралась опыта работы, изучила ноу-хау Пинчука. После выхода из «Содружества» Пинчука, корпорация была переименована в «Единые энергетические системы Украины».

         25 ноября 1995 года Тимошенко стала президентом ЕЭСУ, свекор генеральным директором, муж Александр Тимошенко возглавил корпорацию «Транспорт», входящую в ЕЭСУ. По свидетельству деловых партнеров ЕЭСУ, эпохальные решения в деятельности компании на то время принимали Юлия Тимошенко и ее свекор. Между тем, за прегрешения, якобы имевшие место в то время, 18 августа 2001 года генпрокуратура первым арестовывает супруга Юлии Владимировны Александра Тимошенко. Через пять месяцев за решетку попадает и сама Юлия Владимирова. В 2002 году спецслужбы в Анталии находят скрывающегося от следствия свекра Ю. Тимошенко.

         Базовый офис ЕЭСУ находится в Днепропетровске. Корпорации имела в 1996 году филиалы в Москве, Киеве и Лондоне. В ее состав также входят три завода с современнейшим оборудованием, авиакомпания. С учетом предприятий, занятых производственной деятельностью, в период своего расцвета корпорация насчитывала до 1500 сотрудников. Уставной фонд - 10 миллионов долларов США.

         Основой бизнеса корпорации Тимошенко являлась поставка газа предприятиям на основе бартерных соглашений, когда предприятия отпускали высоколиквидную продукцию по демпинговым ценам, а порой - ниже себестоимости. Корпорация также скупала векселя предприятий за 50-70% их стоимости. Практиковалась отправка металла и металлолома в счет погашения долгов предприятия за газ зарубежным компаниям «United Energy International Limited», «Somolli Enterprisis Limited», «Corlan enterprasis Limited» являвшихся учредителями ЕЭСУ и деловыми партнерами корпорации. Украинские предприятия практически не получали живых денег за продажу своей продукции за рубежом. Иностранные партнеры ЕЭСУ оставляли на своих счетах до 70% выручки. То, что переводилось в Украину, большей частью шло на погашение векселей предприятий, ранее скупленных по бросовым ценам.

         Бартер и вексельные операции - вот основа бизнеса ЕЭСУ.

         Как все это выглядело практически, проиллюстрируем на одном примере. ЕЭСУ поставило газ Днепровскому металлургическому комбинату на 9,9 миллиона гривен. В счет полученного газа комбинат передал корпорации вексель на 10,7 миллиона гривен. Авалистом векселя выступил банк «Славянский». В тот же день ценные бумаги выкупаются банком. Прибыль ЕЭСУ от их продажи - 800 тысяч гривен. Только за обслуживание этого векселя металлургический комбинат заплатил 925 тысяч гривен Результаты финансово-хозяйственной деятельности комбината в 1997 году: убытки в сумме 68,6 миллиона гривен».

         Может, хватит на эту тему. Как вы полагаете, возможно ли было найти каких-то там три миллиона, да при том не евро, не долларов, а всего-то гривен? Или все-таки лучше, когда бывшая «газовая принцесса» годами дает объяснения Генпрокуратуре, разбираясь со следователями в бизнесовом хитросплетении давно минувших дней?

         Оппозиция не может набрать силы еще и потому, что слишком долго созревал для решительных действий лидер «Нашей Украины» Виктор Ющенко. Я, кажется, весьма неплохо знал Виктора Андреевича в те времена, когда он был председателем Национального байка Украины. Несколько раз мы ездили вместе париться в сауну с влажным паром. Было это на одном из мясокомбинатов. Меня поразило то, как однажды, встречая высокого гостя, мой тогдашний приятель, директор перерабатывающего предприятия, так постарался, так постарался, что подобного изобилия на столе я еще и в глаза не видывал. Но его хвастливому утверждению, на скатерте-самобранке красовалось восемнадцать (!) различных видов изделий из мясопродуктов. Но Виктор Андреевич сказал: «Хлопці, спасибі їсти не буду - голодаю». И как его не просили, как не уговаривали, к пище, а, следовательно, и к выпивке, в тот вечер Ющенко и не притронулся. Я еще подумал вот это выдержка, железная сила воли у человека!

         Но бороться с голодом, естественным желанием покушать, похоже, далеко не то, что принимать важные политические решения, быть во главе масс. Здесь можно привести немало примеров, когда Виктор Андреевич не мог собраться с духом в самые ответственные моменты. Даже когда тысячи людей пришли колонами под окна Кабинета Министров, подталкивая его к необходимости порвать с коррумпированной властью, стать во главе оппозиции. Помните, что они услышат в ответ? Ющенко вместе с Плющем и Кучмой назвали выступление масс шабашем «фашиствующих молодчиков». Теперь и Ющенко иногда оказывается в этой толпе. Правда, Леонид Данилович для Виктора Андреевича тогда был не кто иной, как «отец», у которого он всему учился. И управлять страной, похоже, тоже.

         Водораздел Ющенко и власти происходит в 2001-2002 года, когда его с треском выкидывают из кабинета главы правительства и обиженный экс-премьер, подобно оскорбленному когда-то Кучме, берет реванш за это на выборах. Но странная и даже, кажется иногда, природная нерешительность Виктора Андреевича приводит к потере оппозицией всех преимуществ, которые вручили ей в руки избиратели. На начало работы парламента нового созыва оппозиция имеет 232 голоса, фактически - большинство в Верховной Раде. И даже может с первой попытки в кресло спикера парламента посадить своего человека. Но странная медлительность, к которой имеет прямое отношение лидер «Нашей Украины», приводит к неминуемому поражению. Власть, блестяще организуясь, буквально за сутки-другие переламывает ситуацию, буквально с каждым часом вырывая, выкупая из рядов фронды один за другим продажных нардепов. И вот результат: Виктор Андреевич обижено надувает губы на парламентской трибуне. Дескать, кто так поступает, как они: мы победили на парламентских выборах, а власть в свои руки взяли пораженцы. Но в политике совесть не союзник. Здесь побеждают только напором и решительностью. Прежде всего, смелостью. Чем как раз, похоже, и обделен, как чертой характера, один из лидеров фронды.

         В те дни, Виктор Андреевич в очередной раз терзается, как ему поступить, дабы и «отца» не обидеть, и окончательно не упасть в глазах оппозиции, кто-то из друзей пана Ющенко дарит ему осла. Сентиментальный и богомольный экс-премьер принимает божью тварь с распростертыми объятьями. Нисколько не подозревая, что этот презент, возможно, есть хитрый намек дарящего на, так сказать, толстые обстоятельства. Посему, животное, которое поселилось на даче экс-премьера в Конче-ЗАспе, есть не что иное, как… Буриданов осел.

         Жан Буридан – французский философ, схоласт четырнадцатого века. Известный толкователь Аристотеля и знаменитый профессор. Ему приписывают следующий парадокс в споре о свободе воли. Господин Буридан утверждал, что если осла, испытывающего в одинаковой степени голод и жажду, поставить посредине между овсом и водой, то он, очевидно, должен умереть с голоду и жажды, так как при отсутствии свободы воли, без постороннего вмешательства, до полного изнеможения не сможет выбрать, с чего начать: с утоление жажды или голода.

         А вы спрашиваете, почему оппозиция терпит одно поражение за другим? Подобное, видимо, будет продолжаться до тех пор, пока лидеры фронды будут лелеять в своих конюшнях буридановых ослов, ставших символом безволия и нерешимости.

         Одно слово, очистим свои конюшни от буридановщины. Иначе кучмизм нам, друзья, никогда не победить.

ОГОНЬ ПОД ОБМАНЧИВЫМ ПЕПЛОМ

         Закончив свое политическое эссе, я попытался подняться над ним с тем, чтобы для себя оценить написанное. Посмотреть на все как бы с одной стороны, и с другой, и с третьей. Подобно тому, как хлебопек пристально оценивает свое творение, держа душистый буханец на вытянутой руке. И вдруг меня осенило. Получалось, что  в трудах рожденном произведении крайне мало положительных героев. Кроме, разумеет, самого автора. Ну, и еще нескольких человек.

         Посему, хочу объяснить читателю. Эти строки написаны совсем не для того, чтобы как-то самовозвеличиться. Поверьте, славы мне и без этого хватает с избытком. Страницы эти появились ради одного – чтобы в Украине расцветали и утверждались демократия и свобода слова. Чтобы больше никогда не повторилось то, что случилось с оппозиционной газетой «Правда Украины», ее коллективом, десятками журналистских судеб. Чтобы власть наконец-то поняла: пресса не может быть у нее поломойкой. Она всегда по своей природе должна быть и будет оппозиционной к тем, кто стоит у руля государства. Это также естественно и закономерно, как то, что рассвет приходит с востока.

         Своим трудом я не хотел кого-либо обидеть, унизить, поставить в неловкое положение. Многие, кто был свидетелем тех или иных событий, о которых рассказывается на этих страницах, смогут это подтвердить. Я старался перед все, как было на самом деле. Без приукрашиваний и грима. Да, где-то, в чем-то возможен и субъективизм. Ну, скажем, в ситуации, когда тебя изгоняют из столицы, от семьи, от детей, пытаются упечь в тюрьму. И только за то, что ты намеревался говорить людям правду. Но ведь хорошо известно, что и загнанный в угол кот становится страшнее льва.

         Да, многое, о чем написано, уже свершилось. Его не переделать, не переписать с чистого листа. Оно всегда уже будет таким, каким есть. Но обратите внимание: мои «антигерои» - чаще всего лишь слепые служаки системы. И прежде всего как раз она виновата в том, что люди поступают в тех или иных ситуациях именно так, как учиняют. Они просто есть продуктом этой системы.

         Но если я критикую чьи-то дейтсвия, то пишу лишь о конкретных случаях, об определенных ситуациях и поступках в них людей. Подхожу к этому с оценочной стороны, что разрешено законом. Но заметьте, я нисколько не пытаюсь унизить чьи бы то ни было честь и достоинство. Я нигде не касаюсь личной жизни людей. Мои «антигерои» преимущественно политические игроки, а, известно, коль назвался груздем, будь добр, полезай в, так сказать, публичную корзину.

         Заканчивая это повествование, я приношу извинения всем, кого вынужден был назвать в эссе далеко не с лучшей стороны. Начиная с бывшего заключенного А. Катеринича и кончая главой государства Л. Кучмой. Но не я же виноват в том, что они поступали так, как не всегда подобает…

         Несомненно, все мы хотим сладкой жизни. Но с горькой, похоже, больше плодов. Так уж устроен мир.

* * *

Все пройдет, только правда останется.

Киев, июль 2003 года.