Александр Горобец

Босиком по битому стеклу

Записки и размышления

Опального главного редактора

«Правды Украины»

2003 год

Такого Ви ще не читали!.. Це видання, безумовно, стане політичним бестселером року.

         Його автор услід за Георгієм Гонгадзе був занесений до списку „небажаних” журналістів, котрих будь-що треба було усунути з політичної арени. Його кинули в застінки СІЗО на Лук’янівці, як це зробили уже з багатьма інакодумцями незалежної України. Його ламали упродовж багатьох місяців різними способами, мабуть, сподіваючись, що він зірветься, не витримає, скориться...

         Хто він, новий в’язень сумління наших часів? Що стало з першою опозиційною газетою України, яка підтримувала „Громаду” часів Павла Лазаренка? Якою була правда газети „Правда України”? чиїми руками, як і з чийогось благословення ламають хребти правдивим українцям сьогодні? В чому „ахіллесова п’ята” сучасної опозиції українській владі?.. Зрештою, чи розвидниться нам усім хоча б колись у цьому брудному політичному потокові?..

         Відповіді на це – в книзі, яку Ви тримаєте у руках, написаній у формі особистого щоденника жертвою і героєм історії знаної і не зовсім.

Содержание

Часть первая

О власти или хорошо, или правду

Смейтесь: шеф любит идиотов…………………………………………………..6

Цирюльник с красным лицом мясника………………………………………….9

Пастырь с пряником и кнутом………………………………………………….12

Портрет жуткого «врага» на туалетной бумаге……………………………….15

Бороться и искать, найти и перепрятать……………………………………….19

Велосипед от пана Юхновского………………………………………………...22

Из Кабмина погрозили кулаком…………………………………………...……31

Великий Даль, к сожалению, не ошибся.............................................................34

Фима-шахтер? и это не смешно………………………………………………...40

Кофточка для Гени………………………………………………………………42

За что Бориса Штейнмана выгнали из дома…………………………………...44

Как Ефим Копыт «работал» на Ивана Стаднюка……………………………...47

За что Иван Плющ невзлюбил Леонида Кучму………………………………..50

Журналистские уроки «Сільських вістей»..........................................................53

Неувядающий анонимщик и страшная война с ним…………………………..58

Комитет партийного контроля и совесть………………………………………62

В одной связке с Леонидом Кравчуком………………………………………..65

В южную ссылку – Херсон……………………………………………………...71

Шашлыки для президиума……………………………………………………...73

Опять в родной «Империал»……………………………………………………79

«Я могу забыть день рождения жены моей Фиры, но день рождения товарища Ленина не забуду никогда»………………………………………….82

Как я в министры ходил. Первый раз..................................................................86

Часть вторая

Золоченные оковы для свободы слова

Кто заказывает польку-бабочку для президента………………………………94

Конец чернобородой «дИмократии»…………………………………………...97

Эхо газетной публикации……………………………………………………...102

Как Лазаренко «мочил» Табачника, и что из этого вышло………………….108

Ошибки не прощаются никому………………………………………………..112

Власть отвечает тройным ударом……………………………………………..115

Журналисты в осаде……………………………………………………………118

Дух отвергает оковы……………………………………………………………119

Киллеры с мандатами власти………………………………………………….121

Кто не чувствует мрака, тот не ищет света…………………………………...130

Вопреки закону и чести………………………………………………………..135

Редакция строит... баррикады…………………………………………………138

Выходя из безграничной свободы…………………………………………….145

«Фронтовые» окна и соловей свободы………………………………………..150

Жест доброй воли и злого умысла…………………………………………….153

Почему «Правда Украины» поддержала «Громаду»………………………...157

Во время мира - львы, в сражении – олени…………………………………...163

Пинкертон идет по ложному следу……………………………………………173

Пропасть судьбы – СИЗО...................................................................................179

Под жестким прессом камерной братвы……………………………………...188

К одиннадцати - туз…………………………………………………………….195

Браконьер поневоле…………………………………………………………….209

На самом краю пропасти………………………………………………………217

Между жертвенником и камнем………………………………………………223

Верю в хитрую примету………………………………………………………..228

Депутаты Европарламента нашли меня в СИЗО……………………………..235

Часть третья

Все пройдет – правда останется… Но куда деть «буридановых ослов»?

Если «атаман» недостоин войска своего……………………………………...247

«Эрогенные зоны» судьбы……………………………………………………..256

Почему оппозиция проигрывает все бои?.........................................................268

Огонь под обманчивым пеплом……………………………………………….278

Часть первая

О ВЛАСТИ ИЛИ ХОРОШО, ИЛИ ПРАВДУ

СМЕЙТЕСЬ: ШЕФ ЛЮБИТ ИДИОТОВ

         Каждое утро меня будет душераздирающий скрежет металлических засовов. В следственном изоляторе идет проверка камер и арестантов. Этот отвратительный звук острее воспаленного зубного нерва пронзает всего тебя. Куда и деваются сны. Помойная сущность тюремного централа в одну секунду возвращает к жестокой действительности. Ты – в камере, ты – получеловек-полуживотное. У тебя не только руки за спиной, у тебя и достоинство, и гордость где-то сзади. Ты – существо без собственного «я».

         Но вот однажды загремели засовы и я не слетел кубарем со второго яруса камерной койки, как делал это каждый день, а продолжал мирно посапывать. Ну, словно бы хотел ударить крепким снов по мукам ущемленной совести. И вот снится мне,  что в камеру входит сам Леонид Данилович Кучма, наш дорогой и горячо любимый президент. Так мило улыбается мне всей своей рыжеватой внешностью и говорит: «А помнишь, я тебе говорил, нельзя быть таким грустным? Ты ведь не послушался!? А, видишь, зря…»

         И я вспоминаю, то ли во сне, то ли на Яву – да, да, точно было такое. В апреле 1995 года. Летел тогда наш президент с государственным визитом в Японию. В группе журналистов и мне нашлось место в литерном самолете.

         Причем, в аккуратной и весьма привлекательной программке-книжице официального визита был я в среде журналисткой братии записан чуть ли не первой строкой. Объяснялось это тем, что Л. Кучма – в прошлом бывший секретарь парткома крупного завода «Южмаш» из  Днепропетровска. А у них – «номенклатурщиков», у днепропетровцев прежде всего, было неписанное, но железное правило – во всем ровнять на Владимира Васильевича Щербицкого. Что-что, а его привычки в партийной вотчине знали наизусть. Член политбюро ЦК КПСС утреннее чтение прессы всегда начинал с «Правды Украины» - органа ЦК КПУ. Каждый уважающий себя партийный руководитель имел за собой правило следовать именно этому неписанному ритуалу. Ибо подобное имело и конкретный практический резон. А что если «Первый» задумает позвонить непосредственно, да задаст вопрос по поводу напечатанного, прочитанного? И такое бывало, причем, не раз. Упаси Боже, если кто-то, особенного из партийных бонз высокого ранга, был, мягко говоря, не в курсе какой-то новости из свежей напечатанной газетной полосы. Такой, под горячую руку, мог и должности лишиться.

         Рассказывают, что в начале своего высокого взлета Л. Кучма (на стадии премьерства, а потом и раннего президентства) баловался тем, что в стиле В. Щербицкого начинал читать газеты с русскоязычной «Правды Украины». Что, вообще-то, и ближе, и понятнее было ему, мыслящему и разговаривающему по-русски. Да и газет тех, что назывались центральными, на ту пору было всего-то единицы. Вот и внимание к ним, со стороны властей предержащих, было особенное. Потому на кануне какого-то из визитов Л. Кучмы за рубеж у меня в кабинете раздался телефонный звонок правительственной связи: из администрации президента приглашали в командировку. Разумеется, в обмен на статьи о пребывании главы государства за границей. Как мне рассказывали, Леонид Данилович лично следил за тем, чтобы в «Правде Украины» появились публикации о его заграничных визитах.

         И вот так случилось, что на один из дней государственного визита президента Украины в Японию у моего приятеля и коллеги по редакторскому цеху Владимира Кулебы пришелся день рождения. И не простой – сорокачетырехлетие!

         Ну, как водится, собрались вечером мы все вместе: кто к прессе персонально принадлежит, и кто В. Кулебу тогда почитал. А для торжеств избрали как раз не Володин, а мой гостиничный номер. Потому, наверное, что разных продуктовых запасов у меня с собой на тот момент было побольше. И чтобы не носится с торбами туда-сюда, разместились пир устроить по месту, так сказать, походного продуктового склада. Нарезали, значит, все сально-мясное у меня в номере, выставили на стол целую батарею горячительного, налили в стаканы.

         Все делалось на удивление  легко и весело. Может быть, еще потому, что утром все стали свидетелями неожиданного удара стихии. Огромное сорокаэтажное здание гостиницы вдруг зашаталось, словно яблоня на ветру. На нашем двадцать шестом «украинском» этаже послышались крики и неистовые  визжания женщин. Все, кто в чем был одет на тот момент, а кое-кто и попросту обвязавшись полотенцами вокруг грешных мест, повыскакивали из номеров. Обалдевшие от страха люди в дикой панике заметались коридорами. Мне самому с перепугу картины те виделись словно в замедленной киносъемке. Помню, как в разгар этой сумасшедшей пляски стен и людей ко мне в номер вдруг с голым торсом и электробритвой в руках влетел пресс-секретарь президента Михаил Дорошенко и стал спрашивать, есть ли у меня в туалете розетка. Наверное, чтобы побриться. Но почему это нужно было делать именно в моем туалете, он, разумеется, объяснять не стал. Ведь у него номер был далеко не хуже. На этот мой немой вопрос ничего не отвечали его большие черные округлившиеся глаза.

         Да, было страшно качаться высоко над землей в многоэтажном здании, помня о том, что всего две недели тому назад здесь же,  в Японии, во время землетрясения погибло свыше пяти тысяч человек. На всех каналах телевидения то и дело мелькали страшные картины последствий удара подземной стихии. Подсознательно вспомнилось и то, что где-то недалеко есть еще печально известная секта Аум Синкирё, способная травит людей газами. Как произошло подобное в те весенние дни в японском метро, буквально накануне нашего приезда на остров.

         Все это в считанные секунды пронеслось в обостренном сознании.

         Именно это утреннее, теперь уже выглядевшее событие стало причиной оживленных разговоров, шуток, приколов за праздничным столом. Тем более, что отмечали мы Володе-то как раз мистических для Японии две четверки (44 года!). В стране Восходящего Солнца считается, что цифра 4 приносит несчастье. Поэтому она фактически выведена из обихода. Здесь не найдешь дома под этим номером. И автобуса. И класса такого в школе нет. Поэтому и первый тост подняли даже не за именинника, а за то, чтобы нас больше не трясло.

         В самый разгар пиршества вдруг настойчиво зазвони телефон. Звонит раз, другой и третий. Не выдержав, я перепрыгнул через широкую кровать, несколько сдвинутую в угол по поводу неожиданного пиршества, добрался до тумбочки, чтобы поднять трубку. Когда потянулся к телефону, все наперебой кричали: «Не бери, нахрена он тебе нужен этот телефон…» - «И выпить не дадут…» - «Передай, кто хочет придти, пусть бутылку тащит…»

         Я все же поднимаю трубку и слышу, как кто-то, не представляясь, быстро говорит мне: «К вам идет Кучма».

         Передаю услышанные слова говорливой и жадно чавкающей журналисткой братии, что успела уже опорожнить не по единой чарчине. А посему уже загудела веселым ульем, переходя на анекдоты и импровизированные комиксы, со стаканами в руках копируя постоянно кланяющихся японцев.

         «Кому ты веришь? – кричат мне друзья. – Бросай трубку, садись, а то ничего не останется… - Кучма сейчас у императора ужинает, зачем мы ему нада…»

         Не успел я как следует усесться, как вдруг так протяжно и требовательно – скр-р-рип… сидящие за столом оглянулись и оцепинели. На пороге (словно выросли из-под земли) стоят – Кучма, Табачник, Удовенко, Горбулин…

          Все за столом вдруг как по команде поднялись, а потом задвигались, уплотняясь, давая место у яств вновь прибывшим. А те цинично поздравили именинника, сели за стол. Бутылку свою выставили. Большую и пузатую. Ну, значит, снова все выпили, закусили. Разумеется, с тостами. И раз, и второй, и третий. Вдруг Кучма, повернувшись ко мне, громко говорит? «а ты что такой грустный сидишь?..»

Мне тут же, наверное, нужно было сострить, ответить в том смысле, что прежде умные люди пессимистов считали ясновидящими. Посему, как бы нужно не спрашивать у человека о причине грусти, а скорее о том, на что можно надеется в будущем, чего ожидать. Но не успел я мозгами шевельнуть, как розовощекий от достаточного обильных водоизлияний по случаю дня рождения именинник Володя Кулеба, который всегда первенствовал в колкой  язвительности, выпалил:

- А он завязал пить, так вот и не знает, в связи с Вашим приходом, Леонид Данилович, развязываться ему или оставаться дальше завязанным, непитущим…

         все дружно расхохотались.

Неверное, это было смешно, если они смеялись. Я не обиделся, ибо знал, что смех лечит, если, разумеется, он не от щекотки. Хотя та необъяснимая минутная грусть, вдруг пробившаяся наружу молчаливой задумчивостью за праздничным столом, для меня, наверное, была всего лишь еще неясной и не до конца внутренне осознанной, сформулированной душевной тревогой за все происходящее вокруг. И не столько там, вздрагивающем время от времени от подземных толчков Токио. Быстрее всего, душевная тревога касалась происходящего за тысячи миль от страны Восходящего Солнца, там, в нашей Украине, где страна все больше стала походить на голодного слона. Где людям день ото дня становилось жить все хуже и хуже.

Грусть ту на меня отчасти навеял необыкновенный контраст между происходящем в родной стране и чудной японской действительностью. Утром я вышел погулять и видел, как убирали японцы свою столицу. На свалках лежали почти новенькие телевизоры и мониторы компьютеров. Трудно было поверить, что это все просто выбрасывается, словно хлам. Но подъезжал огромный мусоровоз, и в него, словно гнилые арбузы, сбрасывалось это никому не нужное добро.

С одной стороны восхищенному взору предстала сверкающая золотом, переливающаяся морем огней островная столица – подлинный цивилизованный рай, открывающийся сразу за окном фешенебельной гостинцы «Нью-Отани». С другой – никак не вяжущаяся с этим миром картина хорошего наперченного моей женой Ольгой сала, которое так аппетитно уплетали за столом новоявленные спасители Украины во главе с самым «главным реформатором». Сало было из прикормленной моей неленивой тещей, Ларисой Михайловной, кабанчика, который на проверку оказался не чем иным, как живой товарной мужицкой защитой от неумолимого наступления «рыночного рая», уверенно подталкивающего Украину к голодному прозябанию. Прозябанию без зарплат, стипендий и пенсий, куда всеми силами тянули народ Украины сидящие тут за столом холеные устроители «новой жизни». Строя из себя сейчас перед нами, журналистами, простаков, что называется «своих в доску», они еще требовали и чеснока к аппетитному салу с прожилкой из полесской Андрушовки. Причем, подчеркну, сразу после ленча на золотой посуде у самого японского императора.

Видать, перченое андрушовское сало было куда аппетитнее всех императорских деликатесов.

Все это очень походило на прорубывание окна в Европу, пардон – Азию. Окна с парашей под подоконником. Чтобы не видеть, не чувствовать этого, нужно было быть и слепым, и глухим, или хотя бы как минимум пьяным. А я как раз и не пил. Поэтому у меня на языке и вертелась поговорка: смейтесь, смейтесь, шеф любит идиотов…

Но сказать это я, разумеется, не отважился.   

ЦИРЮЛЬНИК С КРАСНЫМ ЛИЦОМ МЯСНИКА

         Для меня эта японская поездка была далеко не первой в обозе очередного «государственного» или «официального» визитов. Перед этим состоялись подобные «литерные» перелеты в несколько других западных стран, в частности, Канаду, Италию. Заметно прослеживалось, что и самому Л. Кучме, а еще больше его окружению, все это очень нравится. Ну, как же! Ковер к трапу… сверкание золота, фотовспышек. Телекамеры операторов, диктофоны журналистов. Пресс-конференции, бессчетные интервью. На углях подобного публичного угодничества расплавится любая, пусть и досель самая нереализованная амбиция.

         Помню, как осенью 1994-го года в столице Канады Оттаве, наблюдая за тем, как, кружась и рисуясь друг перед другом, впервые в жизни примиряет черные смокинги праздная свита президента, мне почему-то она все больше стала напоминать отборную похоронную команду, ристающую по «забугорью» в поисках лучшего способа погребения национальных достижений.

         Команду всю эту я уже знал, что называется, в лицо. От вечно задерганного руководителя службы протокола Георгия Чернявского до некоего, как значилось в каждой новой программной книжице визита, «личного секретаря президента» Сергея К., который ни на минуту не разлучался со странным чемоданчиком.

         С виду это был молодой человек лет 25-27, напрочь лишенный интеллигентной привлекательности, с красноватым лицом мясника и толстыми, наверное,  холодными и потными пальцами рук. На голове у него вихрилась шапка непокорных, вечно разлетающихся волос. Был он весь какой-то неопрятный и уж никак не похожий на «личного секретаря» главы крупного европейского государства. Но коль был сей господин при такой высокой должности, приходилось все-таки думать о том, что все личные недостатки должны были уступать служебным, государственным, разумеется, интересам.

         В длительных многочасовых перелетах, начиная с визита президента в Канаду, от нечего делать, мы с Владимиром Кулебой гадали, какую такую особую роль можно было поручить в избранной свите сопровождающих лиц сему молодому с некоей неряшливостью во всем своем внешнем виде. «Да еще при чемоданчике», - многозначительно подчеркивал Владимир Юрьевич, картинно подымая при этом палец правой руки вверх.

         Каким же было наше изумление, когда от кого-то из офицеров президентской охраны узнали, что Сергей К. не кто иной, как сам царский… цирюльник. Ошеломленный В. Кулеба так и выпалил: «да я бы побоялся ему и грудь подставить под подстрижку, не то, чтобы лоб или затылок… настоящий тебе – мистер перхоть…»

         Увы, похоже, мо коллега серьезно-таки ошибался в профессиональных способностях «личного секретаря президента», если, разумеется, это благодаря именно его профессиональным стараниям  с лысоватого премьера Л. Кучма незаметно превратился в чубатого рыжеватого президента. Коль так, стало быть, классным черепным «садовником» оказался невзрачный с виду молодой человек. Думается, многие лысоватые олигархи были бы рады заиметь себе подобного мастера – антиплешь. Таких, как он, из лейки нужно поливать…

         Но не цирюльник, конечно же, важное действующее лицо в подобной «похоронной команде». Он всего лишь, как вино в процессии, не больше. Главные скрипки, разумеется, играли официальные члены делегации. Как, например, один из высоких должностных лиц министр, ставший и вице-премьер-министром страны, господин П. (называя вещи своими именами, фамилии, думаю, иногда лучше опускать, дабы просто не обидеть человека, а вдруг, он сегодня уже «завязал»).

         Я не раз размышлял над таким. Что, например, мог ценного «привезти» в Украину из такой далекой поездки в Японию (самолет-то находится в воздухе почти тринадцать (!) часов) член «президентской команды», который как раз на период сего очень ответственного государственного визита банально как обыкновенный сапожник, запил и фактически не показывался на люди. Представьте себе: чуть ли не по всей японской столице развеваются государственные флаги Украины, весь визит для официальных членов делегации расписан буквально по минутам, а боец мертвецки пьян, лежит: бедняга, не справился с атакой…

         Лежит о и день, и два , с горлышка горячительное посасывает. А народ-то Украины его как бы в разведку за лучшей жизнью послал. И ждет возвращения, не дождется, очень надеется на посланца своего. Как на спасителя! Авось, что-то разузнает, привезет такое, что под украинскую национальную идею подойдет, или, например, на экономическое чудо похожее. Это разведанное революционное новшество можно будет, словно лом, подставить под застрявшую экономику и одним махом, как барон Мюнхгаузен, самим себя за чуба вытащить из грязи, в которую засела страна по самые уши. Того и смотри, придется приложить всего одно мускульное усилие, и выйдем всем народом на большак, ведущий к богатой жизни.

         Впрочем, господи П. совсем не прибыл на протокольное подписание межправительственных соглашений, которые лично должен был завизировать со стороны Украины. И переговоры проводил, в подпись вместо него в двухстороннем договоре ставил некий второстепенный клерк. Наряду, отмечу, с кем-то из министров Японии. Кажется, даже с самим господином Ясимото, министром торговли и промышленности.

         Словом, иногда и несущий белый флаг тоже чувствует себя знаменосцем. Это я о том господине П., который, опухший с перепоя, пересохшим, надтреснутым голосом прощался с стюардессами, спускался по трапу литерного борта. Красавец! Уникум! Посланец голодной страны, вернувшийся из поездки для длительного изучения японского экономического чуда!

         Не правда ли, интересно, а какое такое впечатление о соратниках президента Л. Кучмы сложилось у высших японских должностных лиц, у самого императора Якихито и императрицы Мичико, которым, думается, наверняка же, доложили, что один из высокопоставленных господ их команды главы государства Украины слег запойным пластом. Что из-за этого не поехал даже на экскурсию с ночевкой в древнюю столицу Японии – Киото.

         А как отнесся к этому сам господин глава украинской державы? Он что – не заметил отсутствия на переговорах ключевого министра? Или такое в нормах правил поведения высших должностных лиц из Киева? Может, просто посочувствовал бедняге? Дескать, с кем такого не бывает?.. все мы грешные… не говоря о самом Леониде Даниловиче, о запойных «подвигах» которого ходят целые легенды.

         Я оставляю открытыми все эти вопросы. Ибо точно знаю, что все обозначенные выше мотивы присутствовали. Какой-то в большей, а какой-то меньшей степени.

         А что, спросить бы кого, привезла с той поездки целая команда, которая потратила на визит в страну Восходящего Солнца огромные деньги? Разве уже тогда не было видно, что курс октябрьских (1994 г.) реформ дорогого Леонида Даниловича оказались не путем к расцвету, к благосостоянию Украины, как везде провозглашалось, а путем к ее погибели?

ПАСТЫРЬ С ПРЯНИКОМ И КНУТОМ

         Психологи говорят, что самый длинный сон тянется одно мгновение – несколько секунд. Поэтому, когда я очнулся, вижу, стоит возле меня не Леонид Данилович, а прапорщик со злым рыжим лицом в крапинку.

         - Нашел, где отсыпаться, - гаркнул он во весь свой сильный бас. – это тебе не курорт…

         Эх, не знает гражданин мой теперь нынешний начальник, что «курорт» сей уготован мне не столько судьбой за какие-то там грехи-провины, а, так сказать, по самому высокому личному указанию. И готовился он давненько. Еще с тех пор, как в частных публикациях «Правды Украины» стали мы порой сомневаться, правильной ли дорогой идет молодая наша страна. А первый звонок по заказу мне сего «курорта» за скрипучей металлической дверью прозвенел еще 12 декабря 1996 года. Именно в тот день, когда на всю страну прогремела статья в «Правде Украины» - «Конец чернобородой «Димократии».

         За два дня до этого, 10 декабря, вечером, в выпуске новостей УТ-1 было передано Указ президента Украины об освобождении от обязанностей главы его администрации Дмитрия Табачника. Что-то еще говорилось о якобы личной нескромности молодого высокопоставленного чиновника, давшего министру обороны страны команду присвоить ему персонально сразу звание полковника без необходимого для этого лейтенантско-майорского продвижения. Это в то самое время, когда сам президент – Верховный главнокомандующий, оставался всего лишь, кажется, капитаном.

         Но я то хорошо знал, что история с полковничьими погонами, да к тому же всего лишь офицера запаса, - это не более чем обыкновенный внешний антураж события. Корни конфликта были значительно глубже – в характерах схлестнувшихся людей, не сумевших поделиться властью.

         В Димой Табачником я познакомился в 1993-м году, сразу после того, как он стал пресс-секретарем у нового премьер-министра Л. Кучмы. До этого эти обязанности исполнял Эдуард Першин. Низенький, задиристый мужичок, весь в седой бороде. От носков туфлей до белесой гривы он был переполнен гонором и апломбом, которые мог тут же променять исключительно на рюмку коньяка с консервированными огурцами. У Эдуарда Григорьевича, похоже, существовало железное правило – день без водки, что паспорт без фотки…

         Хотя в прошлом Э. Першин, знаю, был и весьма умелым журналистом. Но, как молвится, теперь его творческое лицо сильно подпортилось… собственным.

         Эдуард был исключительно человеком предшественника Кучмы на посту премьер-министра – Витольда Фокина. Как я успел не раз приметить, - их – Эдуарда и Витольда, объединяли некие особые взаимоотношения, при наблюдениями за которыми со стороны иногда мог возникнуть даже вопрос: кто у них подлинный начальник, а кто подчиненный? Мне порой даже казалось, что здесь было обратное – не Фокин руководил Першиным, а Эдуард Григорьевич весьма часто навязывал свое мнение Витольду Павловичу. Ну, хотя бы в пределах организации освещения работы Кабинета Министров. И вот когда Фокина уже, что называется, «ушли», у нового главы правительства Л. Кучмы пресс-секретарь оказался старым.

         Видимо, чтобы остаться в прежней  служебной ипостаси, Першину, как минимум, нужно было хоть бы видоизмениться. Скажем, перетерпеть с огурцом раз-другой до обеда, чтобы не блестеть с утра перед начальством остекленевшими глазами, стать более учтивым и верноподданным по отношению к новому патрону. Лишний раз попридержаться со своим личным мнением, особенно же тогда, когда его не спрашивают. Чем, подчеркну, Эдуард Григорьевич явно злоупотреблял во времена Витольда Павловича. Однако, похоже, он был уже в той телесной и духовной форме, когда не меняют ни привычек, ни взглядов.

         Вот в такое время очередной линьки высшего кабминовского начальства и позвонил мне Э. Першин. 

         - Слышь, старик, - с прижимом на втором, своем любимом слове, не представляясь, произнес он. – Как ты смотришь на то, чтобы пообщаться с этим моим так называемым шефом? – последнее слово было произнесено с издевкой, граничащее с чувством мало скрываемого отвращения.

         - Кучмой? – удивленно спросил я.

         - Старик, ты никак хотел с Билом Клинтоном?.. Приходи завтра на встречу премьера с парламентариями Турции…

         суть состоявшегося в кабминовских апартаментах разговора, разумеется, меня интересовала меньше всего. Заканчивалась первая рабочая десятидвневка нового премьера. И мне, понятно, прежде всего хотелось увидеть его в деле. То, свидетелем чего я стал, прибыв на встречу, меня поразило своей неловкостью. Стыдобою за публично продемонстрированное скудоумие.

         Гости, турецкие парламентарии, черноволосые мужчины и белокурая женщина, вели себя в суждениях легко и непринужденно. Живо интересовались состоянием экономики Украины, уровнем преступности. Задавали вопросы, касающиеся взаимоотношений ветвей власти. Было видно, что премьеры ответы давались весьма не просто. Он пытался на все отвечать односложно, типа – «да», «нет», и потому разговор получался рваный, неинтересный, лишенный логики и здравого смысла. Каждая фраза со стороны Л. Кучмы – словно катание каменных глыб. Да и не сверху вниз, а как-то очень неумело, по-сизифовски, в гору. С облавами камней неловкости на плечи присутствующих в зале украинцев.

         Я чувствую, как мне становится стыдно за такого главу исполнительной власти страны, как от всего происходящего краснеют мои щеки и уши. Я хватаюсь за голову руками и приячусь чуть ли не под стол. Не ловко поднять глаза. В «свежести» мыслей было что-то, простите, не пеленок, а в шутках – столько соли, что она явно хрустела на зубах.

         Оглянувшись, вижу, как стыдливо прикрывают глаза ладонями от возникающей в зале откровенно неудобной, натянутой ситуации сотрудники аппарата Кабмина, присутствующие на встрече в соответствии с протоколом. Как пунцово горят уши переводчика. В своем блокноте я записываю всего лишь одну щербатую фразу: «Га-га-га-бинет».

         Это слово – не безликая, лишенная всякого конкретного смысла абракадабра. А своеобразный символ, имеющий для меня лично вполне определенное значение, если не сказать конкретнее – образ. В соседнем с моим селом на Виннитчине, в тамошнем некогда передовом колхозе «Прогресс» секретарем парткома долгие не годы, а десятилетия работал некто по фамилии Фольварков. Безграмотный и до невозможности тупой, заикающийся тип. Ум, как говорят, выдавал в нем его отсутствие. Но для райкома партии, как ни странно, был он чем-то по-особому привлекателен и люб. А посему – просто незаменим. Так вот, кто бы из колхозников по любому вопросу не обращался к сельскому партийному вождю, он всегда отвечал одной традиционной фразой: «З-за-зайди ко мне в га-га-бинет. Там поговорим…»

Его ум, похоже, обладал огромной… неподвижностью. А этот пресловутый «га-га-бинет» для многих в районе, как и для меня, навсегда стал символом приземленной и тупой бездарности, определением такого себе безликого ваньки-встаньки, который никогда не падал и своей бессменностью символизировал некую незыблемую партийную власть.

         Встреча закончилась неожиданно быстро. Говорить, похоже, было не о чем. В воздухе витала атмосфера полного дискомфорта. Турки быстро и чинно распрощались. Премьер вышел за ними вслед из не большого зала для приема делегаций. Один. Это еще был период той, некой романтической чиновничьей демократии, когда высшие государственные лица не окружали себя плотним кольцом охранников и телохранителей.  Жизнь без особой упаковки еще кое-что весила в этой стране. Тут-то и схватил меня за руку Э. Першин.

         - Пошли, пошли, - заторопил он.

         Мы выскочили в коридор.

         - Леонид Данилович! – как-то очень просто, по-свойски, даже по-панибратски окликнул Л. Кучму его пресс-секретарь.

         Когда премьер оглянулся, Эдуард как-то картинно наклонил голову вниз, а указательный палец левой руки приподнял на уровень уха. Что могло означать только одно – подожди, мол, нас. Я скорее почувствовал, чем увидел по лицу остановившегося в коридоре лысеющего человека, что это ему очень не понравилось. На физиономии Леонида Даниловича был портрет доброго пастыря с пряником в руке, заложенной заспину.

         - Это и есть главный редактор «Правды Украины», - начал вдруг уверенно Э. Першин, приблизившись к Л. Кучме.

         - Газета, с которой я начинаю каждое утро, - премьер с некой картинной любезностью протянул мне руку.

         Здесь завился липкая неловкая пауза. Я не знал, что ответить, хотя, видимо, правильнее всего нужно было просто поблагодарить за уважение к изданию. Но я скорее всего еще не вышел с оцепенения от только что увиденных картин встречи, где этот человек продемонстрировал свой антиинтелект. Поэтому язык не поворачивался говорить хорошие слова. Промолчал почему-то и Эдуард. Думаю, он почувствовал, что несколько перешел черту панибратства.

         - Что ж, - сказал Кучма, - если возникнут вопросы, заглядывайте… Я к вашим услугам…

         Он повернулся и, не взглянув на своего пресс-секретаря, удалился. Я как-то сразу понял, может, даже по спине уходящего Л. Кучмы: Першину больше здесь не служить.

         Эдик на несколько секунд сконфузился, но не больше. Он битый волк, поэтому, думаю, хорошо понимал, что в глупом положении лучше вести себя торжественно. К тому же, был он человеком не из робкого десятка. А оставшихся чувств еще как минимум хватало на коктейль, поэтому он как-то сердечно и от души тут же сказал мне:

         - Пошли, старик, выпьем…

         К сожалению, мои самые худшие опасения вскоре сбылись – дней через десять я познакомился с новым чиновником Кабинета Министров – Дмитрием Табачником. Занял он не кабинет Першина, а другой – этажом выше, поближе к премьеру. Побеседовав с ним, я сразу понял, что на Печерском холму произошла как бы замена электропроигрывателя на … электровыигрыватель.

ПОРТРЕТ ЖУТКОГО «ВРАГА» НА ТУАЛЕТНОЙ БУМАГЕ

         Должность пресс-секретаря занял молодой, стройный, гладко выбритый человек лет под тридцать. Он хорошо владел украинским литературным языком, и все мои некие первоначальные потайные желания поймать где-то в его речи кальку с русского, или хотя бы заметить определенную трудность с каверзным словечком ник к чему не привели. Тем более странным это выглядело потому, что всеми своими манерами, интеллигентностью он смахивал на человека городского, с асфальта, даже, скорее всего – столичного. Помнится, я еще подумал тогда: коль чешет так по-украински, что называется, без сучка и без задоринки, видимо, начальству льстит на этом же языке.

         Только спустя некоторое время я, кажется, понял, в чем состоит, так сказать, Димин козырь. Слово у него как гипноз. Обладая от природы не плохим умственным аппаратом, он умеет четко и логично вести, строить свою речь. Так что слова у него льются ровным, словно бы обволакивающим сознание собеседника, ручьем. Нет в ней запинок, заиканий, повторов. Нет, это не пустой словесный понос. Это как у Алана Чумака, того, что посредством каналов ТВ из Москвы когда-то в романтические перестроечные времена заряжал фасованную в банки, бутылки, стаканы колодезно-водопроводную воду одновременно на одной шестой части планеты, - обыкновенное колдовство, Но только словесное.

         Никто, например, не знает, какой он оратор. Хотя, помнится, по сообщению масс-седиа однажды глава администрации президента Д. Табачник проводил огромное совещание государственного уровня по проблемам дальнейшего развития сельского хозяйства Украины (?). хотя подозреваю, что Дима в поле на корню не отличит пшеницу от ячменя.

         Посему можно сказать, что Д. Табачник не митинговый, не площадно-уличный трибун. Дма умеет заряжать не массы, а индивидов. Своими, так сказать, кабинетными мыслями, убеждениями. Обратите внимание, даже став народным депутатом, он не рвался на трибуну Верховной Рады, к телевизионным и радиомикрофонам. Он, скорее, келейный гипнотизер. Его, похоже, не влечет многомиллионная аланчумаковщина с сиюминутным, моментальным эффектом. Он к повелению, переподчинению под себя человеческих масс идет, используя других. Сам в это время как бы оставаясь в стороне.

         Это сегодня он признанный мастер предвыборных технологий, от которых, по моему убеждению, до уголовно преследуемых фальсификаций, как от лихачества на дороге до аварии – один шаг. Я же знал Диму начинающим.

         Думается, он еще в начале своей карьеры правильно уловил момент настроения масс и с учетом этого весьма четко определил курс «на-гора» для своего патрона.

         Скажите, кто по сравнению с Л. Кравчуком был в начале 1993-го Л. Кучма? Некий гадкий утенок на фоне эффектно покрякивающего красавца селезня. И так бы, пожалуй, остался Леонид Данилович обыкновенным ощипанным птенцом в стае неудачников политиков, если бы не подвернулся ему сперва в помощники как народному депутату, а затем и пресс-секретари такой себе не простой политмаркшейдер Дима Табачник. В той ситуации он как бы нутром учуял направление туннеля, который вел проходчиков к обретению власти, а народ Украины – к погибели.

         Знаю, как рассерчает на меня, прочитав эти строки, мой хороший приятель, певец и композитор Николай Мозговой.

         - Дима, - скажет он громким своим голосом, как не раз об этом говорил, - это человек, не умеющий управлять. Я когда-то имел неосторожность взять его к себе директором-распорядителем на один из первых фестивалей «Червона рута», так он чуть было не провалил все дело. Я ему так и сказал тогда – «йди, хлопче, не тобі з людьми працювати...»

Оно, может, и правда, что «не с людьми работать». Но ведь одно дело именно «работать», совсем иное – манипулировать ими. Создав свой театр марионеток, важно всего лишь умело дергать их за ниточки. Это совсем не то, что управлять процессом, людьми самому, принимать важные решения, отвечать за них. Куда лучше сидеть в кустах и аланчумаковать, кашпировничать, расставляя фигуры лицедеев на сцене по своему личному режиссерскому усмотрению.

         Вот тогда, в 1993-м, Дима хорошо уловил дуновение общественного настроения. Куда не потыкался простой люд, выйдя из клетки социально-нравственных устоев, натыкал на ежи «демократической» действительности: одно уже разворовано, другое авторитетами схвачено, третье отдано на откуп заграничному дяде. Народ, многими десятилетиями воспитанный в духе справедливости, зеленел от негодования: да как это может быть, да кто такое позволил? Люди никак не могли уразуметь, понять, что это объективная реальность, зеркальное отражение так называемой стабильной «демократической действительности»: если один всех обворовал – этого никто не заметит, другой ведро картошки с поля принес – в тюрьме сгноят. И это даже не потому, что один, так сказать, любят правду голой, а другие в мехах. Все потому, что в новом, зарождающемся обществе богатый вором считаться не может. Вором может быть только бедный.

         Но люди наивные, они поймут это лишь тогда, когда их обдерут окончательно – обворуют во второй, третий раз. Когда кое-кто вообще останется без рубашки, без которой, казалось бы, ближе не только к телу, но уже и к уму. Увы. Не смотря на это, многие по-прежнему слепо верят в доброго царя-батюшку, национального спасителя. Они оглядываются, жду верноподданного попа Гапона, который указал бы, кому нужно вручить хоругвь. Вот образ такого общественного спасителя и решил из своего нового начальника «сваять» Д. Табачник. Да и может подвернулся подходящий.

         А как же, спросите, батя-селезень Л. Кравчук? Разве он смолчит?

         И тут, нужно отдать должное Табачнику: Дима все прочитал весьма точно. Леонид Макарович, подобно культуристу, надуваясь мускулами, до одури красовался на телевизионных картинках. С экранов не сходил усатый Игорь Сторожук, который чуть ли не каждый день интервьюировал не устающего изучать несравненную мудрость и высокий государственный интеллект пана президента.

         Что и говорить: видно птицу по помету. Своим чванством на телеэкранах Л. Кравчук больше всего гадил своему имиджу сам. А вот на газеты, их убойную силу, имиджмейкеры Леонида Макаровича не обратили внимания.

         Слепив с Л. Кучмы образ несгибаемого борца с разворованием народного добра, с зарождавшейся мафией, коррупцией (для этого новому пресс-секретарю понадобилось всего лишь написать для президента два пламенным выступления, которые тот просто озвучил с трибуны Верховного Совета), Д. Табачник взялся украшать скульптуру нового героя с помощью прессы. В аппарате Кабинета Министров вместо должности одного лишь пресс-секретаря появилось целое информационно-аналитическое управление в составе… 124 человек.

         Такое себе, как когда-то выразился знаменитый Оруэлл – «министерство правды». Его главным предназначением стал активный поиск компромата на ушедших в отставку, непонравившихся чиновников и на давних врагов Л. Кучмы. И это, как ни странно, для многих и многих в стране было своеобразным шилом, которое, как говорят, ногам покоя не дает. И до сознания достает тоже.

         По другому сказать, они, те, кто вскоре должны стать так называемой командой Л. Кучмы, уже тогда, в начале своего похода, довольно хорошо понимали, что с экономикой им не совладать. Поэтому решили нажимать на информацию. Давно ведь сказано: бумага все стерпит.

         Чуть ли не каждую неделю в рабочем кабинете главного редактора газеты «Правда Украины» звонил телефон правительственной связи. Меня вновь и вновь приглашали заглянуть в Кабмин. Дима сообщал, есть, мо, интересные материалы. Приходи. Создавалось впечатление, создавалось впечатление, что в прицеле острой критики оказался бывший премьер-министр Витольд Фокин, его замы по правительству. Как говориться, где тошно, та и рвет…

         Однажды Д. Табачник передал мне кипу документов с якобы жутким криминал на одного ушедшего в отставку вице-пермьер-министра.

         - нужно, -говорил мне, - крепко ударить, чтобы все заговорили, поверили. Только с привязкой к выступлению в парламенте Леонида Даниловича, с курсом Кучмы на самую активную борьбу с мафией и коррупцией…

         Иными словами, предлагалось изготовить портрет «врага» на туалетной бумаге.

         Я принялся за обстоятельное изучение полученных материалов. Это были документы бартерного обмена зерна на цитрусовые между Украиной и Аджарией (автономная республика в Грузии). Из документов явствовало, что в Аджарии сложилась крайне сложная с обеспечением населения хлебом. В письме, подписанным председателем Совета Министров автономии, указывалось на критичность ситуации, приводились примеры хлебных бунтов в республике. Был здесь и договор взаиморасчетов Украиной и Грузией. Предлагались бартерные сделки – хлеб на цитрусовые. В пределах, как выяснили журналисты нашей редакции, весьма умеренных цен.

         Сколько мы в «Правде Украины» не крутили документы, под каким бы углом не рассматривали их, ну, никак не шло не то, что на уголовную сенсацию, как планировалось Д. Табачником, а даже на обыкновенную критику.

         Дмитрий Владимирович неистовал. Он чуть ли не через день звонил мне:

         - Сан Саныч, ну когда? Я уже и Леониду Даниловичу доложил, что «Правда Украины» запускает «аджарское» дело Слепичева… Народ ждет.

         Пожалуй, Олег Иванович Слепичев, бывший вице-премьер правительства В. Фокина и по сегодня не знает, что его кости планировалось положить в основу постамента Л. Кучмы, как неутомимого борца с мафией и коррупцией. Его от этого уберегли журналисты «Правды Украины». Спасли от грязного и, думаю, несправедливого позора.

БОРОТЬСЯ И ИСКАТЬ, НАЙТИ И ПЕРЕПРЯТАТЬ

Да разве только его? Помните, как раздувался некий разоблачи тельный процесс над «нефтяными магнатами»? Премьер-министр Л.Кучма уволил сразу нескольких директоров нефтеперерабатывающих заводов, обвинив их в причастности к «бензиновой мафии». Громогласно заявил об этом с трибуны Верховного Совета.

Народ радовался, народ весело потирал руки. Дескать, наконец- то нашелся человек, который всех выведет на чистую воду. Люди не знали, да и подозревать не могли, что за этими обвинениями не было ровно ничего. Кроме, во-первых, желания создать из нового премьера образ «честного» борца за интересы народа. Во-вторых, убрать на самом прибыльном деле в стране людей Леонида Макаровича, дабы поставить своих. По-иному сказать - планировалось курицу, несущую золотые яйца, пересадить в свое, премьерское гнездо. Если, конечно, удастся осуществить это не простое предприятие.

Они, разумеется, понимали, что, не имея конкретных доказательств вины того или иного руководителя нефтяного «родника», вряд ли чего добьются. Скорее всего, даже проиграют. Можно было с уверенностью прогнозировать, что уволенные с высоких должностей со временем вновь спокойно рассядутся по своим прежним кабинетам. Скажем, с помощью судов. Как это ни странно, подобное, скорее всего, и входило в планы «обличителей» из зарождавшейся команды Л.Кучмы. Можно сказать, что это был именно тот момент, особый случай, когда можно, даже нужно было проиграть в малом, дабы выиграть в большом. Причем, публично раздувая свой проигрыш в масс-медиа. Дескать, смотрите, какие мы принципиальные. Правдолюбы. Что есть сил и не жалея живота своего боремся за интересы трудового народа. Смело разоблачаем коррупционеров и кровососов. А нам не дают зарвавшихся воротил выводить на чистую воду. Их возвращают в старые кресла, дают возможность и дальше обворовывать народ. Нас же самих, борцов за правое дело, притесняют.

Какой здесь может быть выход? Нужно состроить на лице гримасу обиженного, униженного и уйти. Уйти, чтобы заслужить в людях лавры бойца мафией, спасителя державы, которому не дали возможности закончить начатое дело очистки страны от коррупции, представителей  мафиозных структур.

Вы, возможно, спросите, а почему они замахнулись именно на нефтяных королей? Да ведь это было фактически беспроигрышно. Кто, скажите, поверит, что такие люди могут быть честными и чистыми? Кто поверит, что, возглавляя столь прибыльные предприятия, директора не погрязли в мздоимстве, казнокрадстве? Кто поверит, что они не воруют? Только кликни: «Гнать их в три шеи!», и почти каждый в народе поддержит, одобрит сей шаг. Потому, что сам стал в одночасье бедным и нищим. Что его нежданно-негаданно обворована. И, разумеется, тот, кто восстановит в должности уволенных с работы, может, и потенциальных воров, может, и казнокрадов (но ведь доказательств их преступной деятельности приведено не было, судомм но не доказано), тот навсегда заслужит себе славу укрывателя коррупционеров. Тот, проще говоря, проиграет.

Наверное, это был ход, как теперь принято называть - пердвыборные технологии. Хитрый ход. Хотя и не лишенный риска. Рассчитанный больше всего на везение. Ведь наивно сегодня считать, будто бы кому-то, даже и самому Д.Табачнику, можно было предвидеть, запланировать, что вскоре Л.Кравчук поругается с И. Плющем. Что после демонстративного ухода Л.Кучмы с поста премьера, когда ему Диминой командой будет создан образ неутомимого борца с мафией и коррупцией, состоятся досрочные президентские выборы. Так что и элемент случайности во всем оказался тоже необычайно высок. Однако...

Думается, помимо всего здесь был еще и тот, не лишенный особого смысла интерес, который укладывается в модный нынче лозунг - бороться и искать, найти и перепрятать. А что если удастся под предлогом борьбы с коррупцией завалить нефтяных боссов да переподчинить себе эти предприятия, вручив их в руки своим людям?

Так осуществляется первая попытка передела энергетического рынка Украины, самого прибыльного. Молодой еще команде Л.Кучмы это было крайне необходимо. Ибо люди его были, попросту говоря, совсем еще бедные.

Помню, тогда в 1993-ем, мы в редакции готовились к 55-летию «Правды Украины». Не скрою, что и меня, как, похоже, и многих других в ту пору, одолевало некое влечение к пиршеству, застольной показухе. Сегодня, с позиции времени, я мог бы дать объяснение тому непонятному синдрому. Воспитанные в духе социалистического осуждения излишеств, а главное, постоянно чувствующие на себе осуддающий или того более - контролирующий глаз райкома да обкома, мы с приходом поры вседозволенности, что называется, желали хоть раз в году, но дать волю... изобилию. Пусть всего лишь в закуске ж выпивке, но вволю. Пусть лишь на одну всего вечеринку, но отгулять ее широко и размашисто, что называется, с помпой.

И вот составили мы в редакции список приглашенных на торжество. Получилось 350 человек. Хорошая компания! А как накормит! напоить ее? Где деньги взять на такую посиделку? Решили собрать, как говорится, с миру по нитке. Стали искать спонсоров. Шли на поклон к первым той поры доморощенным буржуям. Привлекли к этому делу собкоров из областей. И вскоре я с опаской стал наблюдать, как в одном из укромных мест редакции стал собираться целый склад из водочных запасов. Как-то так получалось, что каждый, к кому обращались за помощью, обязательно стремился помочь именно спиртным. Будто бы главное задание на юбилее состояло в том, чтобы напоить гостей и напиться всей редакцией.

«А что если перепьются все?» - не раз в те дни с опаской думал я.

И вот звонит ко мне накануне тех торжеств Д. Табачник. Разумеется, по поводу публикации очередного какого-то «разоблачительного» материала. Как отбиться от этого - уже и не знаю. Ведь за тем «сдиранием масок» с «коррупционеров» нет совершенно ничего. Обыкновенный блеф. Кроме примитивного охаивания порой ни в чем не повинных людей и «создания» имиджу спасителя нации для Леонида Даниловича. Чем, собственно, и занималось управление информации Кабмина, возглавляемое господином Табачником.

Только завел он разговор о предстоящей какой-то публикации, а я неожиданно (и для себя, признаюсь, тоже) говорю:

- Я тут приготовил вам подарок...

- Какой? - удивился он.

- Вино-горилчаный, - отвечаю. - Настоящий букет. Вам, видимо, нужно заехать ко мне. А то ведь меня с пакетом кабминовская охрана не пропустит...

В ответ - пауза. А потом он мне говорит:

- Я немного позже позвоню...

Через некоторое время обозвалась «сотка» — специальный телефон правительственной связи.

- Я приеду, но не один, а с Владимиром Леонидовичем.

Владимир Леонидович - в ту пору ближайший соратник Дмитрия Табачника, советник главы правительства Л.Д. Кучмы по макроэкономическим вопросам Рыжов. Невысокого роста, плотно сбитый мужичок с копной светло-русых волос, стриженых под «ежик». Как он рассказывал мне, Л.Кучма, став премьером, незамедлительно позвонил Владимиру Леонидовичу в Харьков, в институт, где тот работал, и сказал, что ему одному без него, Рыжова, доктора наук, не осилить проблем макроэкономики. Которые, как можно было понять по замыслу свежеиспеченного премьера, в строительстве новых производственных отношений в Украине будут выходить на первое, главное место. Поэтому доктор наук В.Л. Рыжов и занял пост советника главы правительства по экономическим вопросам. Но как я видел в ту пору, Владимир Леонидович большую часть рабочего времени просиживал в рабочем кабинете Д.В. Табачника. Он, похоже, тоже усиленно трудился в особой команде по «разоблачению коррупционеров» и создании для босса имиджа «спасителя им нации».

Впрочем, Д.Табачники В.Рыжов приехали ко мне в редакцию. Выпить по рюмке за юбилей «Правды Украины» они отказались, сославшись на занятость по работе, а вот по свертку с несколькими бутылки водки в каждом взяли.

Здесь я должен сделать небольшое отступление. Дабы подчеркну подчеркнуть, что эти последние строки написаны совсем не для того, чтобы Приси гь тень на названых лиц, опорочить в глазах читателей. Или Имдчеркнуть, упаси боже, чью-то мелочность. Разговор совсем не о М1М

Я хочу сказать, что пришедшие во власть с Л.Кучмой люди были, инк и преимущественное большинство населения Украины, простые, гордые и совсем не богатые. Если уж не сказать: как и все остальные 52 миллиона жителей Украины - голодные даже на бутылку водки. Жили, что называется, с зарплаты. Для них и сувенир из нескольких фляг перцовки был находкой. Попробуйте сегодня предложить, чтобы указанные и им подобные господа из чисто материальных соображений проехались за подобным презентом чуть ли не через весь город. Не правда ли, смешно?

Нынче у большинства советников и приближенных президента свои компании и целые концерны. По производству, скажем, той же водки. Они являются соучредителями гастрономов и супермаркетов, сети заправочных станций. Разумеется, подпольно. Дело в том, что многие люди из власти уже успели сколотить на развале экономики страны многомиллионные сбережения. Ошибочно, видимо, полагая, что никому не известно, какими предприятиями они владеют. На чем наживаются. Но об этом несколько позже.

ВЕЛОСИПЕД ОТ ПАНА ЮХНОВСКОГО

Сейчас же следует подчеркнуть, что почувствовав, видимо, мое нежелание давать зеленый свет абсурдному, иначе я его и не назову, «аджарскому» делу, Д. Табачник несколько снизил напор на издание. А, может, уже и не до этого было. Поскольку в воздухе витала явная угроза отставки правительства Л. Кучмы. Сам глава Кабмина вел себя настолько странно, что и его ближайшее окружение было порой не и силах объяснить отдельные поступки своего патрона.

Так получилось, что в ходе начавшихся разборок вокруг «нефтяных королей», законности их увольнения я, можно сказать, близко познакомился с тогдашним вице-премьер министром по проблемам топливно-энергетического комплекса Украины Юлием Иоффе. Началось все с того, что однажды мне, как говорится, эксклюзивно передали в редакцию вот какую информацию: «В ночь с 31 декабря на 1 января 1992 года из Одессы к берегам Италии отправился танкер «Сипанкер», имея на борту 53 394 тонны украинской нефти. Именно украинской, то есть, той, которая добывается в Украине и по своему уникальному химическому составу предназначается исключительно для Кременчугского перерабатывающего завода для производства специальных масел, дефицит которых на сегодня в Украине еще более острый, нежели топлива. Лицензию за № 19691/90 30 декабря 1992 года подписал вице-премьер Украины Юлий Иоффе. Телеграмма-поручение на заливку танкера подписана заместителем председателя Госкомнефтегаза Константином Пискуновским.

В период с 5 по 6 января 1993 года (именно в эти дни состоялся на УТН «круглый стол» по вопросам нарушения со стороны компании «Укрнефтехим» правил торговли той же украинской нефтью) было загружено еще два танкера».

У меня, скажу, не было никакого сомнения в том, что подобное сообщения для нас подготовила «воюющая» сторона, та, которую представляли люди из бывшего правительства Витольда Фокина. Я бился над мыслью: не утка ли это? Не хотят ли и нас подставить в этой борьбе компроматов? Насколько приведенные в данной информации факты отвечают действительности? Как проверить их, ведь танкера находились в море или уже успели успешно пришвартоваться где-то в Италии?

Поразмыслив над всем этим, я понял, что у редакции просто нет иного выхода, как задать вопрос по этому конкретному поводу непосредственно самому Юлию Иоффе. Я набрал номер правительственного телефона и услышал знакомый по радио и телевизионным выступлениям голос вице-премьера. На заданный ему прямой вопрос по поводу того, соответствует ли действительности информация ушедшей за «бугор» украинской нефти, которой располагает редакция, Юлий Яковлевич, как мне показалось, ответил не сразу, на какое-то время даже стушевался.

А откуда вам это известно? - спросил он с плохо скрываемой тревогой в голосе.

Я промолчал. Вице-премьер, видимо, понял, что играть в кошки-мышки в таком деле нельзя. Он тут же предложил встретиться, дабы, как говориться, с документами в руках выяснить ситуацию.

Вскоре в кабминовском кабинете руку мне крепко пожимал интеллигентного вида темноволосый с редкими сединами в волосах, симпатичный человек лет пятидесяти трех. Знал я о том, что свою трудовую биографию начинал он горнорабочим на шахте. На горновыработках прошел путь до генерального директора производственного объединения «Стахановуголь». Это он в 1990-ом, когда Украину всколыхнули мощные по той поре стачки горняков Донбасса, один из немногих шахтерских генералов был вместе с рабочими на жарких площадях, поддерживая их требования обратить внимание на состояние дел в отрасли, на то, что за каменный уголь в нашей стране приходится рассчитываться человеческими жизнями. В благодарность за это люди буквально на руках пронесли его в народные депутаты.

На длинном рабочем столе к моему приезду лежала кипа документов, в приемной ждали специалисты. И вот какая из всего этого вырисовывалась картина.

23 ноября 1992 года генеральный директор ПО «Укрнефть» Станислав Горев за № 35/2/45 написал письмо премьер-министру Л.Кучме о том, что в возглавляемой им отрасли сложилось крайне тяжелое положение дел с заменой износившегося оборудования, которое в Украине не выпускается. С. Горев просил разрешения правительства на бартерный обмен высококачественной украинской нефти, которой производилась буквально ложка по отношению к потребляемым страной объемам. Добро на такой обмен было дано. Объединение заключило договора с торгово-промышленным центром «Восток-Запад» (Польша), «Транскооп» (Чехословакия) и американской «Костел корпорейшен». Однако в новогоднюю ночь некое межотраслевое агропроизводственное объединение «Агросинтез» (?) по поручению ПО «Укрнефть» вывезло 53,4 тысячи тонн украинской ценнейшей нефти почему-то в Италию, реализовало ее тамошней местной фирме «Гэлэкси Энерджи», хотя разрешения на это не имело. Забегай наперед, скажу, что и денег, а это около семи миллионов долларов так пока и не нашли.

Как рассказал тогда Юлий Иоффе, когда ему в первый день Рождества стало известно о том, что нефть ушла не по назначению, он тут же отменил решение Кабмина № 19691/90 от 30 ноября 1992 года ! Он категорически запретил в дальнейшем отгрузку нефти и нефтепродуктов на экспорт, в том числе по контрактам ПО «Укрнефть», Так что второй и третий танкеры с украинской нефтью, вопреки информации, которую нам преподнесли, по всей видимости, люди Витольда Фокина, за бугор не ушли.

Получалось, что отчасти как бы правы были и одни, и другие. Но, тем не менее, страна потеряла ценнейшего сырья сразу на семь миллионов долларов США, и виноватых никто не видел. А может, просто не хотел видеть? Опять же несколько опережая события, замечу, что в 1995 году в издательстве «Лугань» (г. Луганск) вышла книга воспоминаний бывшего вице-премьер-министра Украины Юлия Иоффе «Один на один с системой». Юлий Яковлевич однозначно и четко написал, что все происшедшее в новогоднюю ночь 1993-го и необычайно оперативное появление информации об этом на столе у главного редактора «Правды Украины» было не чем иным, как заговором против него лично. «Как я теперь понимаю, - написал он на странице 156 своей книги, - на прессу делалась особая ставка в кампании клеветы в мой адрес».

Бог судья Юлию Яковлевичу, однако, знаю точно: «Правда Украины» в отношении Иоффе не врала.

Как бы там ни было, с 1993-го, после наших весьма конкретных объяснений по поводу пропавшего танкера, мы с Юлием Яковлевичем сблизились в работе. И как-то собираясь в командировку в Иран во главе правительственной делегации, он позвонил мне, предложил съездить. Затем был совместный визит в Туркменистан, где возглавляемой им делегацией велись напряженные переговоры по цене на газ. Между нами установилась некая атмосфера особой доверительности, результатом которой было право за мной в любое время позвонить или прийти в кабинет, что-либо обсудить в свободной беседе или дискуссии. И я этим, не скрою, дорожил. Это был способ добыть или ценную информацию, без чего не бывает интересных газет.

Я не надоедал Иоффе частыми звонками, визитами, но примерно раз, а то и два в месяц все-таки заходил без стука в его кабинет на шестом этаже по улице Грушевского. Дабы просто услышать, что называется, с первых уст последние новости из высших горизонтов власти.

Больше всех мне запомнилась одна такая встреча. Стояло знойное лето 1993-го. В кабинете вице-премьера было прохладно и уютно. Вовсю трудились кондиционеры. Когда я вошел и мы поздоровались, зазвонил один из телефонов прямой связи. Юлий Яковлевич поспешил взять трубку, показав мне знаками сидеть и молчать при разговоре. Как оказалось потом, Иоффе два дня ждал, пока его соединят с президентом Л. Кравчуком, дабы доложить об экстремальной ситуации, которая сложилась на ту пору в шахтерских районах Донбасса. Десятки тысяч людей, протестуя против невыносимых условий труда, низкой заработной платы, разговоров о предстоящем закрытии шахт, вышли на улицы и площади в городах и поселках.

- Акция очень серьезная, - пытался убедить президента Ю. Иоффе. - У меня есть сведения, что она по своему размаху может даже значительно превзойти предыдущие шахтерские бунты...

По тому, как после каждой фразы вице-премьер министра делались паузы, как иссякал его задор и напористость в голосе, не трудно было догадаться, что Л. Кравчук, видимо, говорил: информацией об истинном положении дел он располагает, ситуацией владеет, что так все там, мол, и страшно. Дескать, постучат касками и успокоятся. Используя, наверное, свой последний аргумент, Ю. Иоффе начал говорить о том, что у него достаточно большой опыт работы с такими массами, что было бы правильно, если бы он, шахтер из правительства, поехал к шахтерам, постарался их успокоить. Как посланец от власти, наделенный специальными полномочиями президента страны. Но по тому, как речь его к концу разговора становилась менее уверенной, зажигательной, не было никаких сомнений в том, что ему попросту отказали и в этом.

Раздраженно бросив трубку на рычаг, Ю. Иоффе повернулся ко мне. В прохладном кабинете он вспотел.

- Знаешь, — сказал он, - просто руки опускаются. Такое впечатление, что никому ничего не нужно, никого ничто не интересует...

Я вдруг вспомнил о Леониде Даниловиче. Он же премьер-министр. Разве не его это дело, что останавливается производство, что с стачка разрастается на весь регион?    

- А что говорит Кучма? - легонько спросил я Юлия Яковлевича.

Он посмотрел на меня как-то странно. Состроил на лице гримасу удивления. Через минуту сказал:

- Если честно, я и сам не пойму. Похоже, ничего не делает. Нас вице-премьеров, на совещания не собирает. Заседаний Кабинета Министров нет. С президентом не общается. Кравчук ему просто не звонит... Наверное, у Леонида Даниловича агония...

Этот разговор состоялся, скорее всего, в четверг. Ну, может быть в пятницу. Точно помню, что в субботу по каналу УТ-1 передали Указ президента о назначении первым вице-премьер министром Украины Ефима Звягильского. Из Донбасса транслировали репортаж о том, как новый первый зампред главы правительства беседует, уговаривает шахтеров вернуться к рабочим местам. Тут-то мне стал понятен ход Л. Кравчука, который отказал в поездке Юлию Иоффе к шахтерам. У него, похоже, уже был готов план тихого умиротворения горняцкой стачки. Разумеется, приезд в регион вице-премьера из столицы, пусть и бывшего горняка, не дал бы фактически никакого эффекта. На Ю. Иоффе, несомненно, уже стояла печать представителя правительства. Того, которое, продержавшись у власти месяцев девять, ни на йоту не улучшило положения дел ни в отрасли, ни в стране. Напротив, ситуация катастрофически ухудшалась. Везде и во всем.

Иными словами, Ю. Иоффе со своим старым шахтерским багажом, и это было известно заблаговременно, не принес бы Киеву нужного эффекта. Для стабилизации положения необходимо было сделать ход новым козырем. Как опытный игрок (пусть и в шахматы, а не карты, это в данной ситуации, считайте, все равно), Л. Кравчук хорошо понимал это.

Ему нужен был не просто пожарник для тушения разгорающегося пламени стачки, а еще и хозяйственник. Крепкий, надежный. Л Кучма, мягко говоря, на премьерской должности не проявил себя никак. Было заметно, что его одолевает всего лишь одно - трудно объяснимое стремление к власти, даже жажда власти. Набрав полный ворох полномочий, распорядиться ими он просто таки не мог.

Еще труднее было положение с первым заместителем главы правительства. Эта должность в Кабмине в идеале должна принадлежать самому умелому хозяйственнику. Это, если выразиться фигурально, место самой крепкой, коренной лошади в государственной арбе. А кому ее отдали? Академику Игорю Юхновскому, удовлетворив амбиции мощного демократического лобби в парламенте. Забыв при этом, что одно дело разоблачать прежний, коммунистический, а совсем другое дело конкретно управлять экономикой.

Именно с конкретикой у Игоря Рафаиловича как раз и не вязалось. Наверное, для театра это еще бы как-то подходило. Судите сами, старый ученый притащил на шестой этаж Кабмина доску и мел. Кабинет первого заместителя главы правительства, по сути, главного инженера огромного народнохозяйственного комплекса страны, был превращен в обыкновенную затрапезную аудиторию. Первый вице-премьер созывал руководителей отраслей и мелом на доске рисовал диаграммы, схемы, на их основании пытался выводить некие формулы и академические постулаты. Он намеревался живое, гибкое тело экономики рафинировать, загнать в трапецию ученической доски.

Люди, министры и начальники главков, ждавшие простых и умных решений для увязки взаимодействия ведомств на стыке государственных интересов, что всегда происходило в этом кабинете, смотрели на творившееся с нескрываемым ужасом и раздражением. Маразм ситуации усиливался тем, что и человек этажом выше, кто по идее должен бы первым поставить жирную точку в разыгравшейся трагикомедии с запусканием ученым практикам «ежа под череп», создавалось впечатление, ничего в конкретном деле не смыслил и в действиях дедушки от науки просто не вмешивался. А вот жизнь требовала совсем иного. Прежде всего, молодого, пытливого, пластичного ума. Как раз меньше всего обремененного академичной ортодоксальностью. Ибо еще никто в мире не соприкасался с экономики, которая родилась в Украине. В ней не было ни классики, ни модернизма. К ней не подходили никакие существующие и мыслимые до сих пор модели развития хозяйственного комплекса. Стало быть и подходы к решению задач надлежало находить неординарные.

Экономика все больше походила на руину. Здесь нужен был как раз прораб с закатанными рукавами, а не рисующий графики академик, скорее амбициозный пожарник, чем пророк-астролог.

Вершиной необузданного хохмачества Игоря Рафаиловича на холме практической власти стала его умопомрачительная идея по решению энергетического кризиса в Украине. Он на полном серьезе, без тени наименьшего сомнения, предложил пересадить всех на ... велосипеды. Как минимум, Киев превратить в Хошимин...

Не правда ли остроумно? С позиции воинствующей интеллектуальной немощи.

Думается, что в той ситуации балансирования исполнительной власти между полным безволием одного и откровенным маразмом другого сама жизнь указала именно на Ефима Звягильского. Как на спасителя и на последнюю надежду державы. Это был человек-машина. С блестящей памятью, цепким и гибким умом. А по всему еще, как говорят, экономист от бога.

ЧЕЛОВЕК-МАШИНА, ЧЕЛОВЕК-ГОРА

Ко времени своего назначения на пост первого заместителя главы правительства Ефим Леонидович весьма успешно уже занимал две ответственные должности: руководителя лучшей в Донбассе шахты имени Засядько и мэра Донецка.

Если в первой ипостаси он провел уже много лет, превратив это предприятие на лучшее не только в отрасли, но и в стране, то руководителем миллионного города он стал недавно, под давлением обстоятельств. Эту должность ему фактически «одели» на шею на сессии горсовета после того, как город стал задыхаться от нехватки хлеба, когда остановился практически весь транспорт миллионного шахтерского Донецка. Нужен был мозг, который настроил бы сложный, вдруг разладившийся механизм на необходимый ритм. В это трудно поверить, особенно сегодня, с высоты прожитого, что Ефиму Звягильскому для этого понадобилось всего ничего - трое суток. Не стало очередей за хлебом, в обычном режиме забегали по городу автобусы и такси, пошли троллейбусы, трамваи. Донецк ожил и облегченно вздохнул.

Молва о всесильном Ефиме молнией разлетелась по Донбассу, добавив ему авторитета. Конечно, такой человек мог спокойно идти в бушующую толпу горняков на любой площади. Ему не страшны были никакие крикуны. Его правота доказывалась конкретным делом. И потому тогда он был непобедим.

Став первым заместителем главы правительства, Е. Звягильский буквально сразу окунулся в водоворот неотложных хозяйственных дел, переключив на себя решение большинства вопросов. И это было не удивительно, ведь глава Кабинета Министров фактически бездействовал. Иногда показываясь на люди, он говорил о том, что ему мешает работать не кто иной, как президент Украины.

Выставив из большого углового кабинета правительства знаменитую академическую доску своего предшественника, Ефим Леонидович как-то сразу превратил его в настоящую главную диспетчерскую страны. Приходил он на работу около восьми утра, и не было такого случая, чтобы ушел отсюда раньше полуночи. С утра до позднего вечера в приемной толпились люди. Не счесть было звонков. Как правило, тревожных. Ведь экономика буквально трещала по швам.

К нему напрямую порой обращались руководители крупных предприятий, если, как говорят, обстоятельства брали за горло. Он во все проблемы старался вникнуть сам лично. Я не раз, находясь в его кабинете, слышал подобные диалоги по телефону:

- Я прошу тебя, - кричал он в трубку какому-то собеседнику, - перекинь ему сто миллиардов. Сегодня, сейчас же (это был разгар инфляции - примечание автора)... Я тебе завтра верну... Я прошу тебя. Не беспокойся. Завтра верну.

Звягильский был по-шахтерски напорист, может быть, даже груб Он на лево и направо сыпал матом, и создавалось иной раз впечатлена что именно этот перец двигал все дело.

Если посмотреть на это со стороны, получалось, что как бы вся страна него находилась на ручном управлении. Потом найдутся такие, кто скажет, что Ефим Звягильский на некоторое время вернул в Украину командную экономику. Тот, кто так говорит, пусть покажет мне страну, где производство не управляемо. При этом, подчеркну, что за оценками некоторых специалистов степень регулированности рынкасо стороны державы самого развитого капиталистического государства - США составляет более 70 процентов.

Но тут мы имеем дело еще с одним феноменом. Давайте не забывать, что перед шахтером Ефимом экономикой страны управляли ракетный генерал, он же бывший секретарь парткома совместно с академиком-физиком. Результат этих деяний известен - полная потеря управляемости производством, отрыв главного штаба - Кабмина, от отраслей, не говоря уже о предприятиях и регионах.

Не буду скрывать, что приход в правительство некоего Ефима Звягильского меня обрадовал. Особенно после того, как я услышал, увидел, что он фактически перебрал на себя все распорядительные функции по части производства. А дело вот в чем.

К концу лета 1993 года в Украине еще не существовало рынка газетной бумаги. Приобрести вагон главного сырья для выпуска печатного издания было настоящим чудом. А на каждый номер «Правды Украины» тогда приходилось тратить, считайте, около пяти тонн газетной бумаги. Решение этого вопроса было для меня чуть ли не каждодневной головной болью.

Как мы только не изворачивались, добывая бумагу. Покупали сахар, везли его и вагонами, и машинами в российскую Балахну, добирались аж до Сыктывкара - столицы Коми автономии, обменивая на желанные рулоны. Выбивали лицензии на отправку соды из Славянска Донецкой области, опять же для бартерного обмена на бумагу в России.

Но был еще один способ решения данной проблемы. Простой и экономичный. Газетную бумагу по более низкой цене, чем на рынке России, можно было приобрести из госзапаса здесь же, в Украине. Однако этим правом тогда пользовались государственные издании - «Урядовий кур'єр» и «Голос України». По личному распоряжению премьера иногда отпускали это сырье и независимым изданиям. Но это право нужно было у власти заслужить. Верноподданством, публикацией тех «разоблачительных» материалов, которыми снабжал издания Д.Табачник.

Иными словами, на перекрестке всех подходов к стратегическим запасам газетной бумаги сидел Дима. Только он мог лично в премьера подписать распоряжение на сотню тонн газетной бумаги. Идти к Д.Табачнику после отказа публиковать материалы «аджарской» байки о коррупции я, разумеется, не мог. А тут еще в редакции приключилась беда.

Как раз накануне всех этих событий подписали мы договор с одной коммерческой фирмой на покупку у них двух вагонов газетной бумаги нужного формата. Как уверяли дельцы, на протяжении недели продукцию они доставят на подъездные пути издательства. Перечисляйте, мол, деньги.

Не имея достаточного опыта работы в условиях, я бы сказал, бандитского рынка, мы так и поступили, не проверив перед этим дело вое реноме дельцов от бизнеса. Поверив на слово, мы перечислили согласно договора, круглую сумму, ожидая поступления товара.

Увы, время шло, а вагоны не поступали. Запасы бумаги иссякали. С каждым днем они уменьшались, подобно знаменитой шагреневой коже. При этом важно, что ведь и деньги оказались у «поставщиков». Когда оговоренное время прошло, а бумага не поступила, я кинулся на поиски фирмы. Но, как можно догадаться, ее на том месте, где подписывали договора, куда я звонил перед этим не один раз, уже не оказалось. В одном из гулких коридоров общества «Знания» на улице Красноармейской, где раньше фирмачи арендовали несколько комнат, я встретил заплаканную молодую женщину. Заливаясь слезами, она рассказала, что до этого перечислила этому предприятию тоже крупную сумму на поставку товара. Но и у нее к назначенному сроку не было ни поставок ми денег. Вот уже два месяца ходит она по следам своих «партнеров», застает лишь сообщения о том, что были такие, помещение арендовали, а недавно съехали в неизвестном направлении. И так уже в четвертый раз.

Можно, наверное, понять мое состояние. Три дня и три ночи я, кажется, жил между небом и землей – не спал, не ел, мотался по Киеву в поисках зарвавшихся дельцов. Теперь я осознаю, что мне тогда крупно повезло. Как-то утром в одном из переустроенных подвалов на Подоле я прижал в угол краснощекого молодца, который до этого оббивал пороги редакции, готовя документы сделки, расписывая прелести контракта. Наверное, у меня тогда был очень угрожающий вид, ибо, заметив меня еще в дверях конторы, он сорвался со стула, отступил за шкаф, поднес как бы для защиты руки на уровень лица:

- Сан Саныч, - взмолился при этом, - я сейчас возвращаю вам деньги. Едем со мной банк...

Не скрою, что эта передряга меня крепко выбила из колеи и подорвала доверие ко всякого рода коммерческим предложениям. Но бумагу все равноо нужно было покупать и обязательно здесь, в Украине, ведь врмя для ее поставки из-за рубежа было уже упущено. Замечу, для того, чтобы осуществить бартерную сделку, скажем, сахара на газетную бумагу, нужно было потратить не меньше месяца. Ресурс времени не позволял на это даже надеяться.

Вот почему я обрадовался, что в стенах Кабмина появился новый и человек, который, возможно, возьмет на себя смелость подписать распоряжение Кабмина об отпуске из запасов Госкомрезерва хоть сколько-нибудь бумаги, чтобы не сорвать, не остановить регулярного выпуска газеты. И, главное, не придется с этим вопросом обращаться к Д. Табачнику, который, явно учуяв нежелание «Правды Украины» гнать «антикоррупционную липу», настроился против издания и меня, ну аж никак не дружелюбно.

Аудиенция у нового первого заместителя главы правительства, на удивление, прошла очень гладко. Ефим Леонидович внимательно выслушал меня. Тут же дал указание подготовить необходимое распоряжение Кабмина для Госкомрезерва. А отпустил меня только тогда, когда его крученая подпись увенчала документ. Он провел меня к двери и, пожимая руку, сказал:

- Приходи, когда что-нибудь нужно. - Потом подумал и добавил: - Заходи, когда хочется. Может, просто поговорить. Но желательно до восьми утра...

Этот часовой намек, разумеется, можно было расценить по-разному. Ну, например, как приглашение с отказом. Дескать, какой дурак в такую рань побежит говорить по душам. Но я, признаюсь, отнесся к этому с пониманием. И не ошибся. Этот человек и впрям построил свой рабочий день так, что времени на «отдушины» у им фактически не было. А мои некоторые неофициальные визиты в раннюю пору стали нашим своеобразным взаимообогащением. Он расспрашивал о том, что говорят, о чем пишут люди в редакцию по поводу проводимой правительством политики, я же узнавал, что называется, из первых уст обо всех околоправительственных новостях.

ИЗ КАБМИНА ПОГРОЗИЛИ КУЛАКОМ

Но это все, замечу, было несколько позже. Уехав из Кабмина послеого визита к Е. Звягильскому, я обнаружил в редакции несколько сообщений собкоров о собраниях и немногочисленных митингах с выступлениями против правительства Л. Кучмы. Были они стихийными или может быть кем-то организованными, - не знаю. Но не прошло и десятка дней, как на той стороне майдана Незалежности, где разместилась гостиница «Москва» (теперь - «Украина») в самом центре столицы, где в свое время устраивались студенческие голодовки против правительства В. Масола, затем прошли крупные выступления против министров призыва В. Фокина, вновь за бурлила огромная толпа. Над ней красовались транспаранты и надписи, клеймящие безликую, лишенную конкретной устремленности политику правительства Л. Кучмы.

На следующее утро ко мне в кабинет зашел первый заместитель главного редактора Владимир Малахов. В руках у него была подготовленная журналистами редакции событийная информация со вчерашнего митинга.

- Что будем делать? - спросил он, потрясая в руке еще горячими листками информации.

-А как вы полагаете, Владимир Данилович? - ответил я вопросом на вопрос.

Мои слова не были обыкновенной данью некоему ритуалу. Я всегда с уважением и повышенным вниманием прислушивался к мнению старшего коллеги В.Малахова. Это был высокого роста, широкоплечий русский  мужик с тонкой и узкой, почти женской ладонью. Иногда задиристый, иногда мягкий, но почти всегда справедливый в оценках и поступках человек. Мастер материться. Но всегда предельно объективный, не пьющий и не курящий.

Родом он из Луганщины, но каким-то особым, нежным, наверное, даже сыновним чувством любил Полтавщину. В годы войны в тамошних местах приютили их семью, убегающую от голода и разрухи селяне. Выходили, спасли от нужды и голода. И Данилович не раз вспоминал о запахах парного молока и вкусе корки даренного черного хлеба, вынесенного с той голодной поры, и людях, которые делились с ним тем бесценным добром. В Луганских газетах В.Малахов азы журналистики. По молодости работал собкором «Правды Украины» в Луганской области. Десятки раз спускался в шахты, на трудовые рекорды, ведь обслуживал Владимир Данилович край стахановцев, и просто так, дабы побеседовать с людьми непосредственно в штреке, на выработке. Последние, наверное, лет тридцать с лихвой трудился в Киеве, в аппарате редакции, куда его, талантливого журналиста, вскоре забрали из Донбасса. Из них чуть ли не четверть века - заместителем главного редактора «Правды Украины».

И все-таки в работе В.Малахову, наверное, немного не везло. Давно бы Владимиру Даниловичу по уровню знаний, по умению владеть пером, журналистскому авторитету и чисто человеческому багажу знаний надлежало возглавлять какое-то крупное издание, но всегда ему для этого чуть-чуть чего-то не хватало. В коммунистические времена на подобные руководящие идеологические должности обязательно брали выдвиженцев из числа секретарей обкомов, аппарата ЦК. А он был, что называется, чистой воды журналист, тягловая лошадка. Стало быть, не до конца проверен, не совсем свой, без особой партийной косточки, что ли. А в 1991-ом ему, во-первых, стукнуло уже шестьдесят. Во-вторых, работая первым заместителем редактора издания, которое до конца существования КПУ было ее последним и безнадежно ортодоксальным бастионом, он, как бы получалось, несколько подпортил себе репутацию. Ибо в августе того года, придя к власти, демократы поспешили закрыть газету, потребовали немедленной замены всего руководящего состава редакции. То есть, выходит, прежде всего - В.Малахова. Поскольку тогдашний редактор газеты А. Зоненко, уйдя в начале августа 1991-го в отпуск, после ГКЧП в редакцию больше не вернулся о оформился на пенсию. Ведь тогда ему уже было 68.

Поэтому я всегда высоко ценил своего первого заместителя как подлинного профессионала, тонко чувствующего ситуацию, хорошо разбирающегося в людях. И на этот раз тоже спросил его мнения хорошо знал, как действующий премьер Л.Кучма болезненно относится ко всякого рода критике, как неадекватно всегда реагирует на сколько-нибудь острые выступления прессы. Тем более, что ни радио, ни телевидение о прошедшем митинге с требованием отставки премьера не передали ни слова. Да и ни одно из центральных газетных изданий, как я был уверен, не сообщит о событии. Д.Табачник свое дело сделал. С журналистами-газетчиками, знал наверняка, он уже поработал достаточно успешно.

- Что же здесь размышлять, - сказал В. Малахов. - Люди вышли на площадь. Разве мы не понимаем, почему? Что, новое правительство Кучмы хоть на йоту улучшило их жизнь? Напротив, усложнило. Враньем о борьбе с коррупцией. Мы-то с тобой это хорошо знаем… Я ставлю в номер. На лобное место, - закончил он разговор.

- Ставьте, Владимир Данилович, - ответил я уверенно.

В день публикации рассказа о несанкционированном митинге на майдане Независимости мне вдруг позвонил министр Кабинета министров Валерий Пустовойтенко. До этого мы с ним никогда не общались. Даже с внешнего вида этот человек не внушал мне особого доверия. Так и не хотелось почему-то верить, что за, с моей точки зрения, лишенной определенной интеллигентности внешностью может скрываться тонкий ум, хрупкая душа. Слушая раз или два его некие публичные суждения, я обнаружил для себя в них такое дремучее пустозвонство, что брала оторопь по поводу того, кто находится у власти, к кому нужно прислушиваться. При виде его мне всегда на ум приходила известная пословица: не по Сеньке шапка. Но я старался себя успокоить тем, что, возможно, как говорили об этом многие, да и, похоже, он сам этого не скрывал, Валерий Павлович был большим мастером по части лакейства и угодничества перед патроном. Хотя мне самому оппонировал внутренний голос: в приличных царских домах и слуг подбирают не по частоте виляния хвостом.

Каким же было мое удивление, когда по телефону как-то особенно, даже, кажется, по-приятельски, он заявил, что, дескать, много теряю, поскольку обхожу стороной его кабинет - министра Кабинета Министров. Еще, как бы между прочим, уточнил, есть ли у меня дача. А узнав, что нет, не имею, заявил буквально: дескать, мой предшественник на посту главного редактора «Правды Украины» пользовался кабминовской. Это, видимо, нужно было прозрачный намек. Ибо дальше было сказано о том, что я глубоко не прав, допуская в редактированном издании открытые выступления против правительства Леонида Кучмы.

Я попытался было объяснить, что информация о митинге это всего лишь обыкновенное, рядовое сообщение о происшедшем событии в самом центре столицы, чем, собственно, и должна заниматься независимая газета, как рупор новостей. Это всего лишь простой, голый пересказ о происшедшем, без политических оценок, выводов, призывов, окрасок. Однако В.Пустовойтенко не слушал этого всего. Главный его аргумент был тот, что об этом не сообщил никто, кроме одной-единственной «Правды Украины». Стало быть, главный редактор этого издания зачислялся если еще не в злостные враги, то уж в откровенные недруги правительства - точно. А законы в верхах на сей счет жесткие. Я это хорошо знал. Да и по тону, содержанию окончания происшедшего разговора это не трудно было понять: либо покупайся, либо тебя попросту уничтожат. Третьего как бы и не давалось. А этот звонок нужно было расценивать ни больше, ни меньше, как последнее предупреждение.

Мне не было резона лезть в пузырь. Я старался вести разговор мягко и тактично, не давая понять, что к насаждаемой властью кадровой серости в верхних эшелонах руководства имею откровенную аллергию. Что сам министр Кабинета министров для меня глубоко антипачен, как и его руководитель, поскольку, полагаю, что они просто случайные люди на высоких правительственных постах, разумеется, при определенных стеченьях обстоятельств. Не могут, не имеют права посредственные люди управлять государством. Это не справедливо, не по-Божьему. Поэтому, скрепя сердце, я согласился, что выберу время и в ближайшие дни загляну к министру Кабинета министров. Там и продолжим разговор.

Бросая трубку «сотки» на телефонный рычаг, я был уже уверен в том, что найду для себя сто причин, лишь бы не состоялось это рандеву. Да и что нам, собственно, было обсуждать? А становиться лакеем власти после того, как я почти вырвался из-под опеки Дмитрия Табачника, никак не хотелось. Дима хоть интеллектуал, умный, начитанный, а этот? Я был уверен, что он диктант в пятом классе напишет на двойку. Это выдает, в частности, и корявая, как раз под Кучму, сбивчивая речь. Часто - лишенная логики и здравого смысла. Дремучий суржик вместо украинского языка, которым в «совершенстве» владеет сей государственный муж.

Так оно, собственно, и получилось все. Я откладывал визиг со дня на день, а потом просто таки заставил себя забыть об уговоре. После этой неприятной беседы с В.Пустовойтенко мы больше никогда с ним не общались, хотя в самые бурные дни жизни я постоянно чувствовал за спиной злобное дыхание и скрежет зубов этого человека. Теперь мне доподлинно известно, что именно он больше всех приложил усилий для того, чтобы противоправно был приостановлен выпуск «Правды Украины», чтобы были арестованы расчетные счета газеты, отменена регистрация редакции, как субъекта предпринимательской деятельности райгосадминистрацией Радянского района г. Киева, чего эта структура, кстати, вообще не имеет права делать. Позже я узнал, что и этот человек приложил усилия для того чтобы я был противоправно отстранен от должности руководителя оппозиционной «Правды Украины».

ВЕЛИКИЙ ДАЛЬ, К СОЖАЛЕНИЮ, НЕ ОШИБСЯ...

В тот же день произошло еще одно очень важное событие. На этот раз позвонили с приемной Е. Звягильского. Руководитель аппарата первого заместителя главы правительства, невысокого роста человек с интересным и странным именем Вольт Дубов, передал:

- Ровно в шестнадцать вас ждет Ефим Леонидович. Просил приехать обязательно, у него что-то очень важное...

В точно назначенное время я открыл дверь кабминовской приемной. Там собралось уже человек двадцать. Одни группками по углам просторного помещения о чем-то тихо беседовали, другие чинно сидели на стульях, третьи облепили стол секретаря. Это были преимущественно руководители министерств и ведомств. Я еще про себя удивился: что мне можно здесь делать? В это время ко мне подскочил руководитель приемной Вольт Ефимович Дубов.

- Заходите, он вас ждет. Из-за вас не начинает совещания...

Я с удивлением и даже некой опаской открыл дверь. Увидев меня на пороге, Е. Звягильский вдруг сказал:

- Передай, пусть все заходят...

Все по одному из приемной стали проходить в дверь, рассаживаться за длинным столом. Я в недоумении остался стоять посредине кабинета. Е. Звягильский, затянувшись дымной сигаретой, тяжело и шумно поднялся из-за своего рабочего стола, поманил меня пальцем. Я пошел вслед ним в приоткрытую дверь боковой комнаты. Подождав, пока я переступлю порог, Ефим Леонидович плотно прикрыл дверь, а потом поднял на меня усталые глаза.

- Скажи, - спросил прямо, прямее уже, кажется, нельзя, - что у тебя с Кучмой?

Я всегда ожидал, но никак не этого странного вопроса. Мне как-то сразу стало неприятно, не по себе. Кажется, я даже услышал то, как на моем лбу сквозь поры кожи пробирается пот. Хотя в кабинете было совсем не жарко.

- Да будто бы ничего особенного, - как можно спокойнее, ответил я, хотя все нутро у меня как-то сжалось, вдавилось под грудь. Слюна во рту превратилась в густой, неприятный клей. Я почувствовал точно так, как однажды в детстве. Тогда мы с пацанами катались на льдинах. И вот одна из них, та, что была как раз подо мной, вдруг сперва раскололась, а потом, превратившись в легкий, шаткий и неустойчивый обрубок, на котором в испуге замер я, не шевелясь, стала стремительно уходить от берега на глубину течения. Черная полоса воды, разделявшая берег в снегу и льдину, стала угрожающе увеличиваться. Вот так же и теперь я услышал, как где-то, внутри колотится сердце, а кровь все громче бьет в виски...

- Странно, - нервно зажигая очередную сигарету, сказал Ефим Звягильский. - Он сегодня был прямо в каком-то бешенстве. Вызвал меня и так кричал, так кричал... Топтал ногами твою газету, говорил, что я способствую тебе, поскольку подписал распоряжение о выделении бумаги «Правде Украины». Словом, и ты враг, и я тоже враг, ибо тебе помогаю. Я позвал тебя, дабы сказать, - выталкивал он из себя слова вместе с густыми клубами дыма, - что б ты знал: бумаги из Госкомрезерва у тебя не будет. Я помочь никак не могу. Выкручивайся уже сам... И не падай духом...

Последние слова он произнес с грустной улыбкой на большом морщинистом лице, с тревогой в глазах, от которой мне стало еще хуже. Ми На ватных, не гнущихся ногах я как можно быстрее прошествовал по длинному угловому кабинету Кабинета министров мимо сидящих за столом министров. Видимо, вид у меня был не лучше, чем у умирающего лебедя, потому что, когда я вышел из боковой двери, все оглянулись в мою сторону, и пока я не закрыл дверь, никто не пророни и ни слова. Ответ на все вопросы, видимо, был написан на моем грустном, постном лице, в потухшем взгляде.

«Господи, - думал я, спускаясь лифтом с шестого этажа Кабмина, - какие несчастливые деньги, отложенные на газетную бумагу. Сперва их чуть было совсем не сперли мошенники от коммерции. Теперь другая напасть. Только сегодня с утра мы их перечислили Госкомрезерву. И вот опять нужно отбирать. В запасе осталось сырья всего ни два выхода газеты. Куда же кинуться, к кому податься? Ведь Россия с ее огромными запасами бумаги теперь-то уж точно осталась за пределами досягаемости. И тут, в Кабмине, обрезаны все концы...»

Терзаясь этими непричесанными мыслями - о деньгах и бумаге, я заставлял себя не думать о другом, - о чем только что пришлось узнать от Ефима Звягильского. Но разве от этого уйдешь? Мысли то и дело возвращались к услышанному. Я вдруг ясно представил себе стоящего навытяжку перед худощавым лысоватым человеком огромного Ефима Леонидовича. Злая, кусачая прислужница Л.Кучмы, газета «Независимость», недавно назвала его «горой-человеком». Мне представилось почти воочию, как под ногами заведенного злобой премьера хрустит и извивается пахнущий краской свежий номер газеты «Правда Украины», как на это изумленно и растеряно смотрит всегда внешне спокойный, далеко не молодой уже человек - Ефим Звягильский. Мне почему-то стало вдруг неловко перед вчерашним шахтером, первым вице-премьер-министром страны, которого я, выходит, подвел, упросив подписать распоряжение на реализации газетной бумаги из Госкомрезерва.

Но другой, внутренний голос говорил, нет, пожалуй, уже настойчиво твердил мне о том, что ничего особенного и не произошло. Просто жизнь расставляет свои точки над «і». Каждый в этой ситуации показал, на что он лично способен. Е. Звягильский - что он хозяин, порядочный человек, умеющий придти на выручку в трудную минуту, вовремя предупредить о свирепой опасности от облеченного властью человека, не терпящего малейшей критики в свой адрес. Причем, вполне заслуженной. Л.Кучма, напротив, - расписался о своем болезненном самолюбии и не подтвержденном деловыми и иным качествами высокомерии, скандальности и, пожалуй, что наиболее опасно - злопамятстве.

Я невольно вспомнил Владимира Ивановича Даля. Где-то он, давая объяснение одного из толкований прославившего его на века словаря, писал: «Рыжий да красный человек - опасный». Вот и не верь после этого в приметы. Что толстяк, например, добр душой, а по-украински - «русявый» очень далек от этого... Впрочем, не буду повторяться. Надеюсь, вы все поняли.

ПРЕМЬЕР, ГОНИМЫЙ ЗЛОБОЙ, УХОДИТ

События тем временем разворачивались весьма стремительно.

Ефим Звягильский переключал на себя управление всей экономикой. Он не собирал больше совещаний. Но с утра до поздней ночи влезал фактически в каждую экономическую «дырку». А это значит, налаживал деловые постоянные контакты с руководителями министерств и, крупных предприятий, экономической элитой государства. И получалось, что сидящий над ним в своем кабинете Л. Кучма практически не у дел. Политикой заниматься он еще не мог - не умел. Не было ни опыта, ни авторитета. Да и откуда им взяться у обыкновенного секретаря парткома завода, где все делалось по указке обкома да ЦК? Сам по себе - ни оратор, ни мыслитель. Ни даже организатор, поскольку в последнее время руководил полувоенным предприятием, где одна лишь была вольность, что люди по заводу передвигались не строем. К тому же, Л.Кучма, став премьером, не принадлежал ни к одной политической партии. То есть не учился мастерству общения с людьми.

Экономика премьеру тоже как бы в руки не шла. Все утверждал: не хватает власти, дабы управлять. Постоянно плакался, что кто-то мешает ему. То Верховный Совет, то президент. То не такие, как надо бы, дескать, в стране законы.

Странное дело, но Л. Кучме постоянно шли навстречу. Предоставляли право издавать декреты Кабмина, приравненные к Законам. Это тоже не изменило ни его обидчиво-обвинительного тона (на всех и на все) ни экономической ситуации. Скорее, наоборот. Положение в экономике с каждым днем, неделей, месяцем усугублялось. Экономика - вещь конкретная и слезам, разумеется, не верит. Особенно после того, как ее фактически бросили на произвол судьбы.

Ситуация с правительством к осени заострилась очень резко. С президентом Л.Кравчуком у премьера Л.Кучмы отношения к тому времени были больше, нежели напряженно-официальные. В воздухе все чаще попахивало очистительной грозой. Только молодой и упорный Д.Табачник все корпел и строил планы, не отступая от намеченной цели - сделать из своего патрона бесстрашного обличителя коррупционеров, борца с мафией, расплодившейся в высших эшелонах власти, борца за справедливость.

Мне порой кажется, что Л.Кучма стыдился того образа, какой ему создавал, прежде всего, в прессе, всемерно преданный начальник управления информации Кабмина. Из газетных публикаций Леонид Данилович выглядел бодрым и не унывающим, мыслящим и работоспособным, смелым и прозорливым, знающим свое дело и много работающим над улучшением ситуации. На самом деле все было далеко-далеко не так. По моим данным, это был безвольный и обидчивый человек, очень злопамятный.

Как-то премьера пригласили на аэродром «Чайка», что под Киевом. Казалось: ну хоть бы на самолетном полигоне должен 6ыл бы он чувствовать себя уверенно. Ведь занимался ракетостроением. И одно, и другое неразрывно связано с небом, с голубым бескрайним простором. Ну, как бы, родная стихия. Хоть она должна вдохновлять подбадривать. Но именно здесь подвернувшимся тележурналистам он заявляет о том, что решил написать прошение об отставке, и мол, в этих условиях изменить ситуацию к лучшему нельзя. За этим как всегда, у него прозвучал намек на неких закулисных виновников и интриганов, на тайных обидчиков и скрытых врагов. Дескать, догадывайтесь, кто мне мешает.

Не скрою, уход Л.Кучмы с поста премьер-министра меня несказанно обрадовал. И на это была всего одна причина. По его указке главы Кабинета Министров, Д.Табачнику лично вменялось в обязанность готовить списки тех независимых изданий, каким нужно он оказывать содействие в продаже газетной бумаги из государственного резерва. Выходило, что после случая со мной и Ефимом Звягильским команда Л. Кучмы прибрала к рукам процесс «отоваривания» редакций газетной бумагой, сделала его рычагом давления на прессу. Кроме того, той же службой информации Кабмина составлялись списки на оказание государственной поддержки независимым средствам массовой информации из госбюджета. А это уже был прямой способ давления на издания, аж до удушения его. Ведь господдержка - это фактически цена подписки на средство массовой информации. Если издание включено в перечень газет, пользующихся дотацией государства, цена на его распространение через почту будет значительно ниже, чем у газеты, обделенной вниманием державы.

Как и нужно было понимать - ни в первом, ни во втором документе «Правда Украины» не значилась. Это было в корне несправедливо, но факт. И свидетельствовало о начале расправы за инакомыслие. Тихим, но по-иезуитски верным способом потопления неугодного издания. Спасти от этого «Правду Украины», разумеется, мог только отставка правительства.

Бог, видать, услышал наши молитвы. Л. Кучма, а вслед за ним вся команда Д.Табачника - В.Пустовойтенко покинула шестой и седьмой этажи Кабмина. В один из дней этой эвакуации мне позвонили из УТ-1. Ведущий прямого эфира Юрий Шкарлат предложил высказаться перед телекамерой о состоянии прессы. Я согласился. Врать не было смысла, а правду до сознания людей донести нужно было. Ведь я видел и знал, что в представлении многих и многих граждан страны сложилось ошибочное, я бы даже сказал, глупое, ничем не подтвержденное представление о том, что Л.Кучма якобы был несправедливо отстранен от власти за свои смелые выступления против зарождающейся коррупции в высших эшелонах власти. Что ему некие мифические враги из администрации президента и Верховного Совета не дали возможности довести начатое до конца.

Вечреом, за полчаса до прямого эфира, я вошел в студию и встретил уже находящихся там Владимира Кулебу из «Независимости» и галвного редактора парламентского «Голоса Украины» Сергея Правденко. Первое, что я с замиранием сердца подумал, - о чем будет говорить Владимир Юрьевич? Ведь он был фактически на услужении у бригады Л. Кучмы. Неужели, хаять? Так быстро?

В. Кулеба и С. Правденко вместе с ведущим программы около гримерной вели разговор о будущем премьере. Доминировал зычный, чуть не  левитановский голос Сергея Макаровича. Под него подстраивался своей поставленной дикцией Юрий Шкарлат. Но В. Кулеба брал ерничеством. Он как раз говорил о том, что Леониду Макаровичу нужно брать в свои руки бразды правления правительством, тогда, дескать, он быстрее рухнет как президент. Володя откровенно ненавидел Леонида Кравчука, и редактируемая им газета изо всех сил топтала Леонида Макаровича.

- А нужно ли это? - высказывал опасливое сомнение Ю. Шкарлат.

- Нужно. Несомненно, - горячился В. Кулеба.

- Порядка, хлопцы, в экономике не будет до тех пор, - заметил С. Правденко, - пока премьером не станет Павел Лазаренко... Он - молодой, думающий, перспективный. И к прессе относится с пониманием. Я его хорошо знаю.

Все замолчали. Видимо, про себя рассуждали, кто он такой, Павел Лазаренко. Имя, несомненно, слышали. Знали, думаю, что был он в то время представителем президента в Днепропетровской области. Ибо часто в последнее время светился и в прессе, и по телевиденью. А Сергей же из Днепра. Там работал, там избирался народным депутатом. Видать, знал, о чем говорил. Впрочем, никто не возразил. Нечем было. К тому же разговор тут же прервали, поскольку нужно было идти в студию. Через несколько минут начинался прямой эфир.

Не скрою, я волновался. Но и раздражала меня обида за подлый поступок Л.Кучмы, Д. Табачника, которые в самое трудное время перекрыли кислород нашему изданию, пытались утопить его только за то, что я отказался публиковать их ереси по поводу некоего «героизма» премьера. На самом деле, все это было большой публичной показухой, красивой миной при плохой игре.

Обида, получилось, была моей своеобразной домашней заготовкой, поэтому и выступление прозвучало уверенно и эмоционально. Странно, что эта тема стала палочкой-выручалочкой и для моего коллеги с «Независимости». Он умело сосредоточился на моральном аспекте проблемы, уходя от персоналий, время от времени употребляя всего лишь понятие - «власть». Дескать, как могут, ставят подножки независимой прессе. Пора, мол, создавать фонд свободных средств массовой информации, дабы защищаться от произвола власть предержащих. Эту идею поддержал и развил Сергей Правденко.

На следующее утро, поехав по делам в Кабмин, на шестом этаже я вдруг встретил Д.Табачника. Он разговаривал с кем-то, но, завидев меня, широко и белозубо улыбаясь, покинув знакомого, пошел мне навстречу.

- Сан Саныч, - сказал он, еще издалека протягивая руку, - из Госкомрезерва вам выделили девяносто тонн бумаги. Я сейчас забираю распоряжение Кабмина и можно перечислять деньги...

Он говорил об этом таким тоном, словно бы никогда не было всех душераздирающих перипетий с оскорбительным топтанием газеты премьером, отказа в продаже злополучной бумаги, запретом на ее реализацию исключительно только «Правде Украины», вычеркиванием издания из списка, по которому надлежало согласно Закону Украины о печати представить нам помощь из госбюджета. Или, возможно, он просто не знал о том, что их план задушить непокорное издание, мне был хорошо известен. Во всяком случае, он стоял передо мной со взглядом чистых, открытых глаз. Казалось, даже радовался тому, что принес мне неплохую весть. И никто бы не сказал, что еще неделю назад он исполнял роль закулисного палача, который мастерски закинул удавку на шею издания.

Уходя в отставку, Л. Кучма своим распоряжением назначил Д. Табачника первым заместителем председателя Госкомпрессы. С дальним, разумеется, прицелом. И прежде всего, с расчетом на предстоящие выборы. Чтобы пресса, так сказать, была под рукой.

ФИМА-ШАХТЕР? И ЭТО НЕ СМЕШНО

Немного позже, когда Е. Звягильский уже исполнял обязанности премьер-министра, я как-то с его командой полетел в Туркменистан на переговоры по поставкам газа в Украину. Мне было интересно посмотерть, как идут торги на межгосударственном уровне, рассказать об этом читателям газеты.

Домой возвращались поздно вечером. Самолет сделал разбег по земле и плавно поднялся в воздух. Я развернул ворох купленных в Ашгабаде изданий и с удовольствием принялся изучать то, как местные издания, явно соревнуясь между собой, воссоздают хвалу непревзойденному и мудрому Туркменбаши. В кармане лежало несколько манатов, ассигнаций туркменских национальных денег с изображением мудрого кормчего. На память.

Минут через сорок после взлета меня тронул за плечо Жора Косых, новый, после ухода из Кабмина Л.Кучмы и Д.Табачника, руководитель перс-службы правительства. Коротко стриженый, худощавый, если не сказать даже худой человек ниже среднего роста, Жора, слишком усердно занимался голоданием по системе Поля С.Брега. Рядом с грузным Ефимом Леонидовичем он вообще казался тростинкой.

Самолет премьера от трапа был разделен на две части. Пресса, охрана, сопровождающие лица, второстепенные министры, руководители главков у входа с трапа поворачивали вправо. Там располагали небольшое купе с прикладными столиками и широкими, удобными креслами. Своеобразный класс-люкс. Здесь, как правило, располагались высокие должностные чины. В хвостовом отсеке – на тесных креслах восседали представители прессы, охрана, различные советники, сотрудники министерств и ведомств, переводчики, представтели авиакомпании, техники.

А вот при входе с трапа влево размещались апартаменты премьера. Туда и вел меня Жора Косых, прихватив по дороге и Михаила Сороку, главного редактора «Урядового кур'єра», второго, кроме меня, журналиста, находящегося на борту лайнера. Втроем мы и вошли к исполняющему обязанности премьер-министра. Непомерно широкий, он сидел спиной к нам в огромном кресле перед большим столом. Напротив в меньших креслах примостились министр промышленности Анатолий Голубченко и председатель «Украгротехсервиса» Владимир Бортник. Они сосредоточенно играли в подкидного дурака и, казалось не обращали на нас никакого внимания.

- Налей же хлопцам-журналистам коньяка, - распорядился Е. Звягильский присутствующей здесь же симпатичной бортпроводнице.

Миша Сорока примостился в одно пустующее кресло у противоположного борта самолета. Жора поспешил со своей хрупкой фигуркой усесться прямо на подлокотнике его кресла. Девушка вручила им по рюмке крепкого напитка и ломтику лимона на миниатюрных вилочках. Поднесла спиртное с символической закуской и мне. Я стоял посреди поднебесного кабинета премьера с хрусталем в руке, меня чуть-чуть шатало от самолетной болтанки.

- А ты что, так и будешь стоять? - то ли спросил, то ли удивился Ефим Леонидович. Но присесть-то ведь не было на что. И.о. посмотрел в сторону игроков в карты, как бы мысленно предлагая им уступить мне одно кресло, но сказать что-либо так и не решился, Те, то ли не слышали разговора, то ли не заметили его взгляда или сделали вид, что очень заняты, играя и играя в карты. - Знаешь, - сказал он, - а ты садись-ка ко мне вот сюда, - и указал на широкий подлокотник своего огромного кресла. - Будешь сидеть, как он, - указал на Жору Косых, буквально повисшего на Михаиле Сороке.

Я наотрез отказался. Мы выпили несколько рюмок кряду - они все сидя в креслах, я стоя. Тут-то я заметил, что наш хозяин под небольшим хмельком. И это было не удивительным. От сопровождающих лиц я знал, что по окончании переговоров Туркменбаши расщедрился на ужин в честь Ефима Звягильского. Вылет самолета постоянно задерживался из-за опоздания руководителей делегации. Потом, по правилам воздушных перевозок, как только лайнер поднялся в небеса, пассажиров потчевали вкусным обедом со спиртным. Выходит, наше «чаркование» было, как минимум, уже третьим заходом для Ефима Леонидовича в этот вечер. Думаю, он этим никогда не увлекался, поэтому я не очень удивился, что после третьей или четвертой рюмки, выпитой вместе с нами, он вдруг сказал:

- А ну-ка, сейчас же садись вот сюда, ко мне на кресло, иначе не услышишь, как один еврей стал лучшим шахтером Украины...

Пропустить такое я, разумеется, никак не мог. Поэтому умостился чуть было не на шею и.о. премьер-министра Украины и стал все внимательно слушать.

Говорил Е. Звягильский с неким еле уловимым еврейским акцентом, чуть-чуть спотыкаясь на звуке «р», выговаривая его с некоторым рокотанием в гортани. Этот маленький дефект речи я хорошо различал, ибо вырос я на Винниччине. В центре нашего села ютилось слепленное с мазанок целое еврейское местечко - центр всей цивилизации, и главное пристанище культуре, веселья нашего поселения. Здесь так же говорили, слегка спотыкаясь на букве «р», как это делает Ефим Звягильский, многие. Идя в школу, я каждый день, как минимум, дважды слышал, как Мойше таким же дивным распевом в голосе кричал из одного местечка в другой:

- Абрам! Слушай, Абрам! (У него получалось почти - Абг-гам). Что это за кабан приезжал к тебе из Шаргорода?

- Ах, Мойше, что  вы говорите, какой там кабан - это был всего лишь фининспектор.

А старая Сара, жена маленького горбатенького портного Нухима, что однажды шил мне школьный костюм, завидев меня, кричала вслед, так же гортанно спотыкаясь на букве «р»:

- Шурик, Шурик! Передай своей маме Лукерье привет от Сар-р-ры. Скажи, что синька есть и иголки есть. Пусть несет жирную курицу… Завтра же… Слышал? Передай.

Ефим Леонидович, достав пухлыми ручками с короткими пальцами очередную сигарету, жадно затянулся дымом.

- Вот не верили мне, понимаешь, - обращаясь ко мне, заговорил он, - что я еврей, могу стать шахтером. А я вот, решил, что всем докажу. И поступил в горный техникум. Заканчиваю, все говорят: он в шахту не спустится. Какой еврей пойдет в шахту! Такого дурного еврея не найдешь. А я опять себе самому сказал: докажи, развей все сомнения. А почему еврей не может пойти в лаву? Он что хуже или лучше мужика? И пошел в лаву. И работал так, что, казалось, скоро весь превращусь в пот, истеку потом. Вот тогда и поверили, как увидели, что я нигде и ни разу не волынил, не спрятался за чужую спину. Все заговорили: Ефим - это свой. Вот он - настоящий мужик. Он наш, он настоящий шахтер. У него только корни еврейские, а нутро, ствол, и крона - подлинного горняка. Стали выдвигать. А я еще лучше работаю. Стараюсь, как могу.

- И сегодня тоже, - по-лакейски услужливо, перекрикивая шум двигателя, бросает от противоположного кресла Жора Косых.

Звягильский смотрит на него испытывающе поверх очков, но ничего не отвечает. Я не могу понять по его застывшему, крупному морщинистому лицу, нравится ему эта лесть или нет. Но, судя по тому, как съежился под взглядом Жора, видимо, нет.

- Вот жена мне говорит: Ефим, сколько тебе этих портфелей надо? Ты - директор шахты. Ты - мэр миллионного города Донецка. А теперь еще и в придачу - исполняющий обязанности премьер-министра страны. Ты что, в Совете Европы еще должность заработать хочешь? Нет, отвечаю. Меня туда не возьмут. А знаете почему? Потому, что там евреи уже есть. Два еврея для Совета Европы много...

- Не потому ли ушел из правительства Юлий Иоффе? - вдруг спросил Михаил Сорока.

- Разумеется, - то ли шутя, то ли всерьез ответил Ефим Звягильский.

Я тоже верил этому и не верил. Ибо мне много раз приходилось встречаться с людьми этой колоритной национальности. Трудиться вместе, дружить, наблюдать их жизнь, взаимоотношения с людьми. Проверять в дружбе, верности, преданности. Особенно ярко запомнилось мне двое из них. Некоторое время с обеими пришлось потрудиться, что называется, плечо в плечо.  

КОФТОЧКА ДЛЯ ГЕНИ

Начну, пожалуй, тоже с Ефима. Ефима Давидовича Копыта. Многие-многие годы его имя не сходило со страниц периодических изданий. Он работал корреспондентом фотохроники ТАСС-РАТАУ. Перед этим с фотолейкой прошел по всем фронтам войны. Накопил массу интереснейших фотоматериалов. Уникальных по своей исторической ценности. Выйдя на пенсию, Ефим Копыт обосновался в фотокорах областной газеты «Вінницька правда», крупного и уважаемого тогда издания в центре Подолья, в котором, собственно, и прошла моя журналистская молодость.

С виду он был низеньким тщедушным человечком, всегда перепоясанный ремнями от всевозможных фотокамер, с лицом увлеченного своим небольшим бизнесом еврея. Порой создавалось впечатление, что он и спит так, - на боку камера, под головой камера. Но что поделать, это был его хлеб. И добывал он его, надо отдать должное старому фотокору, весьма умело. Ни одно событие не проходило в области без Ефима Копыта. Я всегда почитал за честь съездить в командировку вместе с уважаемым фотомастером, написать репортаж к отображаемому событию. А он, и это тоже была черта его характера, все внимательно перечитает, сверит, не приведи бог, чтобы случилась какая-либо неточность.

А в редакции над ним постоянно и везде подтрунивали, порой и обижали. Веселые приколы, розыгрыши не редко сами по себе превращались в едкие, а иногда и просто жестокие истории. Эта некая игра у больших и солидных мужиков велась годами, если не десятилетиями. Каждый ждал их, новых приключений, дабы послушать, посмеяться. Разумеется, над кем-то другим, но иногда попадался и сам. Чего греха таить, чаще других героем всевозможных злоключений бывал добродушный Ефим Копыт

Вот, положим, однажды Ефим Давидович возвращался из отпуска. Доехал он из Гагры до Киева, осталось еще покорпеть несколько часов в электричке и был бы дома. А он не выдержал, страшно соскучился по работе и с киевского вокзала по междугородке звонит в редакцию. Трубку берет Боря Штейтман, чернявый, с огромной копной черных волос, ответственный секретарь редакции. Балагур и весельчак, что называется, свой в доску Непревзойденный мастер всевозможных розыгрышей и приколов.

- Ах, Ефим Данилович, здравствуйте, ну как вы отдохнули!? Набрались сил? – не в меру говорливый, он не давал собеседнику и слова вставить. - Приезжайте, Ефим Давидович, я много вам гонорара разметил. Геня будет очень рада. Да, а что вы купили в подарок Гене?  И когда наконец-то выезжаете в Винницу?

Тут он делает паузу, передохнул и дал вставить слово Копыту.

- Да что я купил, Боря, - несколько медленно и нараспев отвечал из Киева Ефим Давыдович. -Кофточку купил Гене, розовую... А электричка отправляется через семь минут... Вот уже бегу...

- Приезжайте, Ефим Давидович, - заторопился Борис Штейнман. - Приезжайте, мы вас очень ждем... Не опоздайте на электричку...

И положил трубку

Как объяснял сам Боря, в переводе с еврейского или даже с немецкого фамилия - Штейнман, обозначала - каменный человек. Поэтому и журналистский псевдоним в украинской транскрипции у него был Борис Камяной. Быстрый, оперативный, он много писал, часто печатался в «Комсомольской правде», чем особенно гордился.

Боря и впрямь мог быть таким - твердым, каменным. Делая или говоря. скажем, что-то очень веселое, смешное, оставался невозмутимым, без тени улыбки на лице. А помимо всего прочего, при своей крупноватой фигуре в точности и мастерски копировал всевозможные женские голоса. Опускаясь или поднимаясь в звуковой терции до неповторимого дамского фальцета.

Так вот, поговорив с Е.Копытом, он тут же берет телефон и набирает домашний номер Ефима Давидовича. Трубку поднимает, разумеется, жена фотокора, старая Геня.

- Алле, алле! - умышленно громко женским голосом кричит Штейнман - Это квартира Копыта? Это - домработница Ефима Давидовича?

- Какая еще домработница? - изумляются на другом конце провода. - Это говорит жена...

- Как жена? Он же сказал, что жены у него нет?

- Кто это такой звонит? - начинает возмущаться и выходить из себя старая Геня. - Алле! Я спрашиваю, кто это звонит!?

- Это Надя из Гайсина, - лопочет воркующим милым дамским говорком Боря Штейнман. - У меня к вам большая просьба. Как появится Ефим Давидович, передайте ему, пожалуйста, вот что. Мы с ним, знаете, вместе отдыхали в Гаграх. Так вот в его номере я забыла свою, - тут он делает некоторую сакраментальную паузу, дабы собеседница хорошо расслышала, что он скажет сейчас, и не переспрашивала, - ... забыла в его номере свою розовую, да, да - розовую кофточку. Пусть он, пожалуйста, ее привезет мне в гостиницу «Винница». Передайте: я остановилась в 312 номере...

И опять бросил трубку.

Копыт радостный входит в дом, раскрывает чемодан, достает подарок, идет к супруге на кухню.

- Здравствуй, дорогая Геня, я по тебе очень соскучился. Смотри какую я красивую кофточку тебе привез....

Геня вырывает у него из рук подарок и что есть силы бьет ею старого мужа по мордам, по мордам.

- Я тебе дам кофточку!.. Я тебе дам кофточку, подлый изменник! Отнеси ее в 312 номер гостиницы «Винница», там ждет тебя Надя Гайсина...

Нередко и сам Боря Штейнман из-за своей прирожденной любви ко всякого рода приколам попадал в такие хитросплетения обстоятельств, им же построенных для других, что это становилось достоянием всего города, а то и области. Эти истории передавались из уст в уста, их рассказывали в застольях и компаниях.

ЗА ЧТО БОРИСА ШТЕЙНМАНА ВЫГНАЛИ ИЗ ДОМА

Однажды в Винницу из Киева приехал известный писатель и юморист Олег Чорногуз, автор нашумевших в свое время романов-фейлетонов «Претендент на папаху», «Аристократ из Вапнярки». Свою сатирическую карьеру Олег начинал фельетонистом «Вінницької правди», поэтому, когда бывал в областном центре, никогда не проходил мимо своей бывшей альма-матер.

«Вот и в этот раз, приехав на вокзал электричкой, он добрался в центр и зашел в старое здание редакции, где в свое время, как рассказывали старики, размещался публичный дом, поднялся на второй этаж и секретариат. Это была своеобразная штабная квартира комната газеты, где на стенах висели свежие гранки будущего номера, а столы и окна, всегда, сколько их не убирали, были завалены всевозможными фотографиями. И хозяйствовал всегда здесь неизменный Борис Штейнман.

- Боря, - сказал Олег, - ты не против, чтобы я оставил до вечера у тебя свой дипломат. Он мне уже порядком надоел. Не хочется носить постоянно с сбой. Вечером я буду ехать на электричку – заберу.

 - Да ты что такое говоришь!? - изумился доброй души человек, Оставляй, Олег. Буду сторожить...

Только ушел Чорногуз, Штейнман выбрал из горы фотоснимков портрет красивой девушки и крупным, под стать женскому, почерку на обороте размашисто написал: «Дорогой Олежек! Так никто никого не любил, как люблю и страдаю по тебе я...» Открыл дипломат, нашел книгу в нем, вложил туда между страниц красивый глянцевый портрет и положил дипломат на место.

|Вечером Олег заскочил всего лишь на минуту. Внизу его ждала, кажется, обкомовская машина, чтобы доставить на вокзал. Поблагодарил Борю, сказал, что сожалеет о не распитой бутылке, быстренько схватил в углу секретариата свой дипломат и умчался в столицу.

Друзьям потом Чорногуз рассказывал, что когда вернувшись из Винницы, он заходил в ванную комнату, дабы принять душ, жена весело пришивала, что вкусненького приготовить на поздний ужин. А когда вышел после купания, на столе вместо обещанной отбивной лежал глянцевый портрет незнакомки. Жены на кухне не было.

На следующее утро Олег Чорногуз звонил в «Вінницьку правду» своему другу фельетонисту Якову Муляру и просил продиктовать ему доманий адрес Штейнмана.

Писатель поехал в одну из редакций и нашел снимок черноброво малыша с кудрявой, как у Штейнмана, смолистой шевелюрой. На обороте снимка он написал: «Дорогой мой, Боря! Ты бы, разумеется, никогда не узнал, что вследствие нашей той последней встречи у нас тобой появился вот такой симпатичный мальчишка. Если бы не обстоятельства. А они очень грустные и печальные. Я, к сожалению, вынуждена тебе этим письмом сообщить, что наш сыночек, наша кровиночка, не по возрасту умный и толковый мальчишка, очень серьезно заболел. Ему требуется весьма серьезное и длительное лечение.

А для этого, как ты, надеюсь, понимаешь, нужно много денег. Поэтому я тебя очень прошу, если тебе дороги наши отношения, если дорог твой сын, пойди на все - займи у кого-то, продай что-нибудь дорогое, но привези деньги. Только они могут спасти нашего сыночка - Давидку. Ты знаешь, как меня найти...»

Боря Штейнман жил совсем недалеко от редакции и очень часто бегал домой на обед. Вот и на этот раз он, войдя в подъезд, по привычке открыл почтовый ящик. Оттуда выпало письмо. Штейнмам с интересом вскрыл его, увидел фотографию кудрявого мальчугана, внимательно прочел текст. На свой этаж он поднимался без лифта бегом, приговаривая: «Ха-ха-ха! В Олега не вышло, не получилось…»

Борей овладело веселое настроение. Еще бы! Это ведь значило, что фокус Олега Чорногуза попросту провалился. Он положил письмо глубоко во внутренний карман пиджака и принялся с аппетитом кушать.

Именно в тот день в редакции было очень много хлопот. Вернувшись с обеда, Боря позабыл о письме, хотя дома еще думал о том, что расскажет всем, как провалилась ответная авантюра Чорногуза. К тому же был «день журналиста» - в бухгалтерии, на нижнем этаже бывшего дома терпимости, выдавали зарплату. Боря слыл человеком из того десятка, кто любит компанию, друзей, и всегда с охотой присоединялся к тем, кто, закрывшись после работы в кабинете, послал гонца за бутылочкой винца через рельсы. За трамвайной линией на другой стороне улицы располагался центральный городской гастроном. Там всегда продавали белую или «чернила».

Юля, жена Бориса Штейнмана, умная, красивая женщина, хорошо знала об этом непорочном, но все-таки активном пристрастии мужа, которое потихоньку, но все-таки выметало из семейного бюджета не много, но каждый день по три, пять рублей, если, разумеется, не прибрать к рукам зарплату вовремя и всю сразу. Поэтому в тот вечер, когда Боря слегка навеселе явился домой и даже не ужиная улегся спать, Юля, разобравшись с детьми, накормив их, решила заглянуть во внутренний карман пиджака мужа, дабы забрать полученные деньги. Тут-то ей и объявился забытый Борей злополучный конверт с очень интересной фотографией мальчугана.

Борис очнулся оттого, что его будят. Сперва, он ничего не мог взять в толк, сообразить. Ярко, во всю мощь горел свет. Посредине комнаты стояло два пузатых чемодана, напротив его кровати сидели двое зареванных детей, а над всем этим, воинственно подбоченившись стояла Юля.

- Дети, - сказала жена, когда Боря наконец-то спустил с кровати волосатые ноги, - я должна вам сообщить печальную весть. У нашего папочки, оказывается, естьь еще один сыночек, и тот сыночек, как выяснилось тяжело больной...

- Юля! – не своим голосом завопил вдруг моментально протрезвевший Боря, - что ты такое говоришь? Какой там сыночек!?.. Это же розыгрышь…

Но Юля не слушала. Она продолжала:

- Будет, наверное, правильно, если наш папа уйдет жить к своесыночку, чтобы его лечить. Вот его чемоданы, в них все его добро. И, пожалуйста, не задерживай нас. Детям утром в школу идти. А ты езжай в больницу…

- Юля, опомнись! - сделал еще одну попытку урегулировать ситуацию Боря. Но тщетно. Юля нехорошо сверкнула глазами и крикнула так, что аж мороз пошел по спине:

- Выметайся вон, подлый изменник...

Ну, точно, как в свое время бабушка Геня. Когда от имени Нади из из Гвйсина придурашливо ей звонил Борис Штейнман.

Боря понял, что никакие уговоры, объяснения сейчас, ночью, когда посреди комнаты стоят уже собранные чемоданы, а на столе лежит конверт и рядом с ним фотография, эта злосчастная фотография с искусно мастером-писателем сочиненным текстом, никакие уговоры не помогут. Нужны вещественные доказательства, свидетели. Боря устало и неспешно потянулся к брюкам. Нужно было, подчиняясь обстоятельства, уйти.

Финал сей истории таков: в два часа ночи с двумя объемистыми чемоданами Боря стоял в центре Винницы, за две сотни метров от редакции, пытаясь поймать такси, чтобы уехать к родителям, провести остаток ночи под их крышей. Во внутреннем кармане пиджака лежали скомканые конверт и фотография кудрявого мальчугана. Он их не мог выбросить. С этим еще предстояло разбираться.

КАК ЕФИМ КОПЫТ «РАБОТАЛ» НА ИВАНА СТАДНЮКА

Хохот потрясал редакцию не один месяц после этих событий, пока Павел Сукивский, один из сподвижников Б. Штейнмана по приколам, не учудил с Ефимом Копытом такое, что с этим чуть не разбиралось бюро обкома партии.

Паша был одинокий, по-своему несчастный человек. Пристрастие к спиртному давно отлучило его от семьи. Многие годы он жил бобылем. Работал в редакции. Вечера коротал с теми, кто подвернется ся за кружкой пива, стаканом самогона, когда после полуночи возвращался в свою убогую обитель, его, видать, пугало одиночиство. Уснуть, ни с кем не поговорив, он не мог. Поэтому садился к телефону и в два, три часа ночи звонил к тому, чей номер ему высвечивала воспаленная алкоголем память. Полуночный свой разговор он всегда начинал одними и теми же словами, вскоре ставшими крылатыми во всей Виннице:        

- Я полагаю, что дружба понятие круглосуточное...

Если на том конце провода его посылали куда-то подальше, он опять набирал этот же номер и повторял - «.. .дружба - понятие круглосуточное. То есть, не только дневное»...

Чаще других Павел звонил Ефиму Давидовичу. Но, понятно, никак не для того, чтобы просто побеседовать, отвести душу, а дабы подтрунить над добродушным стариком. Порой - просто похулиганить.

Однажды в полночь он набрал домашний номер Копыта и прикрыв телефонную трубку марлей, закричал:     

- Доброе утро, Ефим Давидович!

- Какое еще утро, когда только двенадцать часов ночи? - с нескрываемым раздражением взмолился Копыт. - Кто это балуется?

- Ефим Давидович, вы слышите меня? Я звоню вам из Владивостока. У нас уже утро. Солнышко светит. Я вышел с внуком погулять. Вот решил вам позвонить...

- Кто это такой? - никак не мог сообразить поднятый с кровати старый фотокор Копыт.

- Ефим Давидович! Помните, в журнале «Огонек» вы опубликовали снимок трех друзей танкистов, сделанный возле подбитого им немецкого самоходного орудия? Вы тогда написали, что фамилии двух танкистов сохранились, вы их назвали, а третьего - потерялась. Так это я, тот третий, который лежит возле гусеницы.

- Да вы что! - вскрикнул несколько обескураженный такой неожиданной находкой фронтовик. - Неужели? Какая радость! Постой те, постойте, - вдруг спохватился он, - а как вы меня нашли, откуда вы меня знаете?..

- Ефим Давидович, вы такой известный человек, которого знает вся страна, - сказали на том конце провода, стало быть, во Владивостоке, и связь неожиданно прервалась.

Утром веселый, в приподнятом настроении Е.Копыт обходил редакционные кабинеты, радостно оповещая всех о том, что нашелся третий танкист из его фотоснимка, опубликованного в «Огоньке». Тот лежит возле немцкой гусеницы. Все поздравляли ветерана, несмотря на то, что перед ним заходил П. Сукивский, объявляя, что это был его звонок из Владивостока.

Как-то в редакции появилось объявление о том, что в 17 часов все сотрудники «Вінницької правди» должны прибыть в дом политпросвещения на встречу актива областного центра с членами бюро обкома партии.

Это была та пора в обществе, когда снова в прессе, на телевидение замелькало имя Сталина. Известный писатель, выходец из-под Винницы, из села Стадницы, Иван Стаднюк как раз издал свой роман-дилогию «Война». Первый секретарь обкома партии, всегда чопорный и помпезный Василий Николаевич Таратута лично пригласил в гости писателя-земляка, слава которого на этом этапе развития социализма необычайно  возросла. И теперь с участием всех членов бюро обкома проводил встречу общественности с автором романа, который высоко превозносился правящей верхушкой страны.

         Пошел на эту встречу и Ефим Копыт. Он бегал по залу, снимал все происходящее. А в некоторые минуты, так сказать, творческого умиротворения,  тихонько садился в первый ряд и слушал. Как раз рядом сидели Б. Штейнман, П.Сукивский, Я.Муляр, Ю.Бондаренко, М. Каменюк, А Терещук - хлопцы сорви-голова, прекрасные журналисты и мастера на всякие приколы.

Когда на  трибуну поднялся Иван Стаднюк и, рассказывая об истории создания книг, о писательском труде, вспоминал, на каких ему фронтах пришлось побывать, в каких участвовать операциях, эмоциональный и несдержанный Е.Копыт буквально подпрыгивал на своем . и Он толкал под бок то одного, то другого соседа, при этом непомерно, что, казалось, было слышно на весь зал, пронзительно шипел: «И я там был, и я там снимал...»

Паши Сукивский, питая особые чувства к Ефиму Давидовичу, несколько раз старался приструнить его, так громко повысив голос, что даже Таратута, нервно закрутив головой, пробасил: «Товарищ Копыт, видите себя скромнее».

Вечером, когда Ефим Давидович вместе с Геней уже отужинали, и он поведал жене все дневные новости, в их квартире зазвонил телефон.

- Ефим Давидович, - послышалось в трубке, - вы узнали меня?

- Простите, нет, - ответил Копыт. - С кем имею честь?

- Это Стаднюк, - бодро ответила трубка.

- Ах, извините, что я вас не узнал...

- Ничего, ничего. Это вы мне простите. Я видел, что вы были сегодня в зале. Я все время думал о том, что мне нужно подойти к вам, поздороваться, как фронтовик с фронтовиком, как мастер с мастером. Но вы же, надеюсь, понимаете, Василий Николаевич, кой серьезный у вас секретарь. Такой официальный. Никаких отступлений от протокола. Ни одной мне не позволено неофициальной встречи. Все под его личным контролем. В его присутствии. Он буквально не отходит от меня. А мне так хотелось бы поговорить с вами, обменяться мнениями. Я ведь точно знаю, что вы воевали на тех же фронтах, что и я. Мы вместе участвовали во многих операциях.

- Да, да, - словно околдованный, вторил вслед говорящему Е. Копыт.

- Знаете, Ефим Давидович, у меня к вам сегодня огромная просьба. В одном из крупных московских издательств готова к печати моя книга фронтовых воспоминаний. Дело за малым - иллюстрацией. А я ведь-то знаю, что лучшего военного фотоархива, чем у вас, во всем Советском Союзе не сыскать. Вот поэтому и звоню.

- Вы хотите, что бы я ее иллюстрировал? - спросил изумленный и, несомненно, гордый этим предложением Е.Копыт.

- Да, да, несомненно. И только вы.. .Это мой однозначный вывод.

- А на когда нужны снимки?

- Вот в том-то и состоит весь сыр-бор, что снимки нужны срочно. Необходимо, чтобы не далее, чем уже завтра утром, я их увез с собой в Москву...

На другом конце провода воцарилась тишина. Несколько раз раздраженно шлепнули губы.

- У меня же десятки тысяч снимков. Это колоссальная работа - отобрать самое интересное... Возможно ли это?

- Я вот потому и звоню, прошу вас. Не посчитайтесь со временем. Это ведь нужно для нашей общей книги.

- А какие делать размеры?

- Да так... чтобы было побольше - 19 на 24.

- А как мне их вам передать?

- О, об этом не беспокойтесь. Утром придете на работу, к девяти часам передайте их заместителю редактора вашей газеты Ивану Ивановичу Рябоконю. Ему с обкома позвонят и заберут. Удачи вам, Ефим Давидович...

Трубка пропела короткие гудки.

Бедный Ефим Давидович корпел, не прикорнув и на минутку, всю ночь. Утром, без пятнадцати девять он уже, как звоночек, просунул голову в дверь заместителю редактора «Вінницької правди» Ивану Рябоконю.

- Иван Иванович, вам по поводу моих снимков с обкома не звонили? – спросил.

- Каких еще снимков? - удивился Рябоконь.

- Да для нашей со Стаднюком книги...

- Нет, не слышал, не звонили. Но если сказали, что позвонят – ждите.

Проходит пару минут, нетерпеливый Копыт снова протискивает голову в щель:

- Еще не звонили?

- Нет, - отвечает Иван Иванович, - еще не звонили.

Когда дверь приоткрылась кряду раз семнадцатый или восемнадцатый, Рябоконь, маленький и худенький, весь такой интеллигентный, вдруг побагровел и гаркнул:

- Ефим Данилович, не пошли бы вы отсюда подальше? Вас Сукивский наколол с какими-то там снимками для Стаднюка, а вы мне тут голову уже битый час морочите, работать не даете...

Копыт остолбенел от неожиданности. Стал хватать ртом воздух, как окунь выброшенный на берег, а потом, развернувшись, что есть духу, с пакетом крупных фотоснимков под мышкой пулей полетел на третий этаж редакции, в самый угол старого скрипучего помещения, где в партотделе стоял рабочий стол его обидчика. Он резко, со всех сил открыл дверь кабинета, где восседал П.Сукивский, и одной ногой ступивши на порог, закричал так, что аж зазвенели стекла в старых оконных рамах.

- Сукивский! Ты не Сукивский, ты - сука. Паршивая сука!

Павел поднялся из-за стола, красный с перепоя, но как ни в чем не бывало, удивленный.

- Ефим Давидович, - негромко сказал он, - вы меня обижаете. Я на вас пожалуюсь в партбюро. Я на вас пожалуюсь в профком. Какая я вам сука?

- Дрянная, паршивая, - закричал Е.Копыт и кинулся прочь.

ЗА ЧТО ИВАН ПЛЮЩ НЕВЗЛЮБИЛ ЛЕОНИДА КУЧМУ

Весна 94-го была необычной. В марте прошли парламентские выборы. Все общество стало на дыбы. Но не успела улечься эта волна, как поднялась вторая - разворачивалась внеочередная президентская гонка.

Два козла сошлись на горной тропинке, не могли разминуться - первый президент и первый спикер парламента. Началась драка. Думали, кому-то одному придется упасть в пропасть. Увы, получит несколько по-иному.

В один из весенних дней, когда уже хотелось приоткрыть после зимы окно, сверху над заглавием «Правды Украины», в шпигеле, мы называли это место по-профессиональному, вышла небольшая заметка, озаглавленная «У кого в руках власть, у того и ключи от рая». Это была моя небольшая, строчек на 70, попытка сделать публичный срез общества. Иными словами, картинка состояния воли и духа людей, которых измотала жизнь, и очень краткое предположение того, как будут развиваться события дальше.

В день выхода этого номера газеты я почему-то приехал на работу очень рано, часам к восьми. Только начал рассматривать свежие издания, как обозвалась «сотка». Поднимаю трубку - здоровается Иван Степанович Плющ.

- Как вы, - говорит, - так метко все написали. Кратко, но обо всем. Но больше всего мне понравилось это название - у кого в руках власть, у того и ключи от рая. Я, - продолжает Плющ, - сегодня иду на съезд кооператоров, если вы не против, хочу использовать в своем выступлении ваше выражение. Разовью дальше вашу мысль… Вы не против?

- Почему же? - отвечаю. - Пожалуйста.

Тогда Иван Степанович и говорит:

- А вы, если есть такая возможность, могли бы заглянуть ко мне? Хочется просто побеседовать. Может быть, даже высказаться, да так чтобы тебя поняли. Как, например, завтра в это же время, подойдет? Сможете подъехать?

А почему бы и нет. Спикер парламента - интересный собеседник

На следующее утро я здоровался с Плющем в его кабинете. Иван Степанович был учтив и любезен, необычайно откровенен.

Говорили сперва о прошедших парламентских выборах, перешли на разворачивающуюся президентскую гонку. Было явно видно, что мой собеседник весьма отрицательно настроен против того, что у руля старны находится Леонид Кравчук. Здесь он видел столько изъянов.

- Но хуже было бы, если бы на выборах победил днепропетровский ракетный генерал Кучма, - откровенно и прямо заявил мне Иван Степанович. - Мало но кто знает, насколько он двуличный человек. Приллюстрирую это но на примере парламентских выборов. Леонид Данилович возглавляет, как известно, союз промышленников и предпринимателей. Хорошо знает, что на Черниговщине в избирательном округе, соседним с тем, где зарегистрирован кандидатом сам Кучма, баллотируюсь я. Так вот, сюда же, где кандидатом в народные депутаты зарегестрирован я, присылает и своего предпринимателя.

- Ну ладно, выдвинули, - как-то очень проницательно говорит Иван Степанович, агитируйте за него. Ваше право. Так ведь нет же, оказывается этого мало. Хорошо понимают, что главный претендент на мандат здесь - я. Стало быть, и первейший соперник в ихнего выдвиженца тоже. И даже то, что он не пройдет, знали тоже. Но ведь надо же подпортить мне. И сам Кучма пишет обращение от имени союза к нашим избирателям, дескать, ни в коем случае не голосуйте за Ивана Плюща, он, мягко говоря, подлец. Вот она, эта листовка. Смотрите. Вот факсимиле Кучмы - полюбуйтесь.

Мы сидим оба, рассматриваем прокламации. И. Плющ для большей убедительности зачитывает отдельные места пасквиля на него, скрпеленного подписью Леонида Кучмы.

- А теперь, - говорит Иван Степанович, - смотрите, что дальше происходит. У меня умирает мать. Я еду на похорон, и по пути в село получаю телеграмму соболезнования. Опять же за подписью Леонида Кучмы. Тут он уже расшаркивается передо мной, скорбит вместе со мной, как бы сочувствует моей родне, - для большей уверенности Иван Степанович брезгливо взял в руки, положил передо мной телеграмму.

- Вот я и спрашиваю, - продолжает И. Плющ, - где он, этот человек искренний? Там, где обзывает меня публично всякими нехорошими словами или где сочувствует по поводу кончины очень близкого мне человека?

Я не знаю, что здесь можно ответить, потому сижу и сдержано молчу.

Иван Степанович негодует. Он говорит о том, что избери такого человека на самую высокую должность в стране, обязательно получишь взамен общество лгунов и двуличников. Ведь, став главой государства, по его убеждению, такой президент непременно подберет в свою команду, на высокие командные высоты себе подобных. Они расплодят по стране такую серость, такое неумытое двуличие во всех, что потом потребуются десятилетия для их искоренения.

- Кто отсккоблит с наших сердец ржавчину, которую они занесут? – задает риторический вопрос Плющ.

Сморщив лоб, Иван Степанович сверлит меня взглядом светлых очей так пронзительно, что, признаюсь, становится как-то не по себе в уютном кресле напротив. Словно бы это я лично виноват в том, что серость рвется к власти.

Не скрою: Иван Степанович в тот момент подкупал меня своей особой откровенностью и широтой мысли, какой-то сердечностью и прямотой. Я, казалось, даже чувствовал физически, как моя душа переполнялась чувством уважения, некой преданности к идеям этого человека. Даже думалось, вот кто может спасти общество от сползания в нравственную пропасть, кто может отвернуть беду от всех нас.

Через некоторое время, смотря из окна автомобиля на весенний город, я размышлял над тем, кто же может стать главой государства с большей пользой для страны. Александра Мороза я знал еще плохо. Ставить на него - рискованно. Если он недостаточно известен даже мне, что уже говорить о других? Вряд ли люди будут голосовать, думалось, за мало кому известного. Леонид Кучма? Если этот придет к власти и есть он такой, каким его рисует Иван Степанович, каким его знаю в ипостаси главы правительства, - полное безумие. А вот Иван Плющ. Над этим непременно стоит подумать. Леонид Кравчук? Скорее всего - нет, но это тоже информация для того, чтобы широко и просторно раскинуть мозгами. И вот почему.

ЖУРНАЛИСТСКИЕ УРОКИ «СІЛЬСЬКИХ ВІСТЕЙ»

Я неплохо знал Леонида Макаровича. Не то, чтобы по общей работе, или, сажем, по совместной охоте, рыбалке. Были обстоятельства, как говорят покруче. Однажды жизнь нас так свела на тесной тропе, что, мы совместно оказались в одной жесткой связке.

Так получилось, что летом 1981 года я окончил Высшую партийную школу при ЦК Компартии Украины и с первого августа начал работать  собственным корреспондентом газеты «Сільські вісті» По Хмельницкой, Тернопольской и Черновицкой областях. Центром собкоровского куста  считался Хмельницкий. Вот к первому секретарю тамошего обкома партии яи и прибыл, имея на руках бумагу о том, что направляюсь дерективными органами на работу полномочным представителем газеты Центрального Комитета партии. Самое важное в ней значилось то, что обком незамедлительно должен решить вопрос опредоставлении  собкору квартиры. Как бы даже оперативно, с ходу, что ли…

Первым секретарем обкома в Хмельницком тогда работал Тимофей Лисовой. Высокий, статный, пригож собой. Как мне показалось, ннсколько мужиковатый простак, который выдвинулся благодаря тому, что в какой-то там год в Кагарлыкском районе Киевщины очень высоким удался урожай. Особенно сахарной свеклы. Тимофей Лисовой же там трудился первым секретарем райкома партии. Вот и прогремел на весь Советский Союз. А коль так, по правилам партийного строительства передовик должен шагать по иерархической лестнице вверх. Вот Тимофей и выдвинули в Хмельницкий. В крупную свеклосеющую область.

Выдвинули и, наверное, правильно сделали. Партийный лидер он был такой себе, а вот хозяйственник неплохой. Да и человек тоже. Так, во всяком случае, мне показалось. Может быть, на это субъективно повлияло то, что в сентябре того же года мой сын пошел в этом городе в первый класс, но Лисовой так умело поставил задачу своим клеркам, что жилье у меня появилось почти мигом. Это была по тем временам приличная трехкомнатная квартира в новом доме. Вот и принялся я обустраивать ее. Как-то вечером, уже ближе к двенадцати, с соседом клеили обои в одной из комнат. Вдруг телефон зазвенел. Протяжно и призывно. Ясно было - междугородка. Вытер я руки, поднял трубку.

Звонил главный редактор из Киева. Чем занимаюсь, спрашивает. Отвечаю, что, к сожалению, не пишу очередную статью - клею обои. Интересуется: на много ли осталось работы. Говорю, что совсем ничего, всего лишь один обойный лист поклеить нужно. Он смеется и говорит на полном серьезе: а ты, мол, дальше и не клей. Завтра утром бери билет на первый самолет (тогда из Хмельницкого в столицу было в день по два авиарейса!) и прилетай в Киев. Я несколько трухнул: не случилось ли чего? Он подбодрил: дескать, ничего плохого в этом распоряжении нет, держи хвост пистолетом.

Оказалось, что в аппарате редакции срочно нужно заменить заведующего главным отделом газеты - по сельхозпроизводству. Со старым, лучшим другом своим и бывшим журналистским учителем Василием Калитой, который до этого занимал этот пост, редактор вдруг напрочь побил горшки. Да так, что об этом и сегодня, через двадцать лет неудобно говорит. Остались они на всю жизнь врагами. Руиководитель и по сегодня утверждает, что его бывший учитель В. Калита писал него анонимки.

А со мной тоже канитель. Должность - номенклатура секретариата ЦК. Ведь заведующий сельхозотделом главной сельскохозяйственной газеты партии обязательно должен быть членом редакционной коллегии издания. По правилам высшей партийной жизни члена коллегии утверждает секретариат Центрального Комитета. Мне же в то время исполнилось только тридцать два года. В «Сільських вістях» потрудился всего одиннадцать месяцев. А что если скажут, дескать еще молодой, да без должного опыта? Сегодня все это выглядит даже, как бы смешно. А вот тогда такие опасения, как мне говорили о, были совсем небезосновательные.

Словом, одну из следующих ночей всю напролет я посвятил страстному изучению Продовольственной программы КПСС. Это был партийный документ, начиненный лозунгами и, так сказать, рубежами. Продовольственная программа - это сотни так называемых контрольных цифр развития АПК: чего, к какому времени, сколько намечалось произвести. Молока, мяса, овощей, фруктов и других нужных народу яств. Рубежи по стране и по республике. И все это нужно было знать на зубок. Ведь среди секретарей ЦК будет на утверждении и Иван Алексеевич Мозговой. Он как раз ведал вопросами развития сельского хозяйства и имел пристрастие задавать каверзные вопросы.

К счастью, ничего подобного не произошло. Иван Алексеевич промолчал. Только очень внимательно посмотрел на меня. И.В. Щербицкий ничем не поинтересовался, только для формы спросил: «Будут ли вопросы к товарищу Горобцу?» Все секретари угрюмо промолчали. «Утвержден», - пробасил член Политбюро ЦК КПСС.

С одной стороны работа в качестве заведующего главным производственным отделом газеты для меня была настоящим урановым рудником. Судите сами. На правах одного из центральных изданий ЦК «Сільські вісті» выходили тогда шесть раз в неделю. В том числе и в воскресенье, кроме, разумеется, понедельника. Фактически первая и вторая полосы газеты крупного формата (А-2) висели на мне. Надлежало отредактировать каждую статью, информацию. Все вычистить, вылизать, сверить до точки, до запятой. Дать новые задания собкорам и пяти сотрудникам отдела. И так каждый день.

Кроме того, еще нужно обязательно выкроить время, съездить самому в командировку, выступить с крупной статьей по какой-то важной теме. И в таком темпе приходилось трудиться неделями, месяца. Годами. Получалась -  каторжная работа, фактически не поднимая головы.

Это был как раз период подъема газеты. Когда я пришел в работать, тираж издания не превышал семисот тысяч экземпляров. А когда уходил в 1987-м, если не ошибаюсь, он уже перевалил за два миллиона.

Такая публичность, массовость издания над нами, журналистами, нависла, словно огромное увеличительное стекло. Ибо малейшая ошибка, оплошность, неточность тут же выявлялись. Считается, что каждый номер газеты, доставленный почтой в дом, читает в среднем четыре человека. Скажите: разве можно что-то спрятать от восьми миллионов человеческих глаз? Разумеется, нет.

На всю жизнь запомнилась одна неточность, которая стоила несколько бессоных ночей и массы переживаний. Представьте себе, написал я передовую статью в номер о состоянии экономической работы в колхозах. И послался при этом на то, как это нужно делать, в соответствии с тем, что об этом говорил Михаил Сергеевич Горбачев, который накануне в Белгороде, Российской Федерации, проводил Всесоюзное совещание по проблемам экономического развития села. Однако на утро в свежем номере газеты читаем, что Всесоюзное совещание проходило не в Белгороде, который находится рядом с украинским Харьковом, а в Белграде. То есть, в столице Югославии.

Весь эфир с утра до вечера заполнен этим Белгородом, прошедшим совещанием. Об этом трубят все каналы радио и телевидения. Газеты в захлеб пишут о мудрости речи Михаила Сергеевича. Только дураку не известно, где все происходило - в Советском Союзе или на Балканал. Но вот в «Сільських вістях» проскакивает явно техническая ошибка... Что тут началось!

Дело в том, что в самом аппарате ЦК, в отделе пропаганды и агитации, которым как раз руководил Леонид Кравчук, специально сидел инструктор, который читал газету. С карандашом и лупой в руках. Такая была у него работа: как бы пробовать на зубок чуть ли не каждую газетную фразу. Взвешивать каждое выражение.

Разумеется, с самого утра позвонили из ЦК. Выразили свое возмущение, уточнили для доклада начальству, кто автор передовой статьи. К обеду в редакцию посыпались телеграммы от сердитых читателей. Дня три не умолкали телефоны. А потом мешками пошли письма. Да пенсионеры не дремали! Складывалось такое впечатление, что у людей не было других проблем, кроме этой. Похоже, многим и многим, хотелось поправить издание, доложить, что ли, о том, какие они все бдительные.

А что вы хотите, пенсию тогда выдавали вовремя. По свалкам никто не шастал. Люди очень внимательно читали газеты. Как бы, сверяя по передовицам партийных газет!

Подобный переполох, помню, в редакции был еще, когда Леониду Брежневу по небрежности и недосмотру редакции на снимке первой полосы газеты перекинули все награды с левого борта пиджака на правый. Генеральный секретарь как раз вручал правительственные награды космонавтам. После приема покорителей вселенной на память сфотографировались. И вот стоит дорогой наш Леонид Ильич, увешанный наградами от плеча чуть ли не до колен. Но звезды эти и значки там всякие висят не на левой стороне груди вождя, как положено, а на правой. Правда, уловить этот подвох дано не каждому, ибо все ведь на снимке соответствует действительности, только как бы нарушены правила ношения наград. Вместо сердечной стороны груди все ордена и медали разместились на правой поле пиджака.  Только и ветераны, кто сам носит, влюблен в награды, понимали суть неточности. Они в очередной раз просигналили в ЦК: смотрите, что творят журналисты!

Случилось это по оплошности цинкографа. Он, изготавливая клише (перенося изображение с фотопленки на металлическую пластину) перевернул пленку. В газете получилось зеркальное отображение ситуации. Корректора, дежурный и свежеголовый (такое оригинальное звание носит каждый сотрудник редакции, по очереди на дежурстве вылавливающий ошибки в номере) пропустили этот ляп, поскольку согласно тогдашней технологии выпуска газеты клише вклеивалось в полосу на заключительном этапе верстки издания. Они фактически не видели самих снимков, работая исключительно с текстами газеты. Поэтому, если невнимательный цинкограф заложил ошибку, поймать ее кому-либо на этапе верстки номера было весьма проблематично. Такое можно было обнаружить только в печатном цеху. Однако полиграфисты никогда не вмешивались в содержание издания. Их дело - быстрее оттиражировать номер.

Последствия этого ЧП не поддаются описанию. Вышла газета с этим снимком в субботу. В этот же выходной всех членов редколлегиям разыскали дома, кое-кого нашли на дачах, срочно вызвали в редакцию. Состоялось экстренное заседание редколлегии с участием представителя Центрального Комитета партии. Понятно же, сей факт заклеймили позором, постановили - ситуацию обсудить на партийном собрании. Кое-кто даже переживал очень, что за такое могут уволить руководителя газеты с должности. Однако обошлось простым замечанием.

С другой стороны, такая весьма напряженная работа в редакции была непревзойденной школой журналистской закалки, приобретения мастерства. Тем более, что почти пять лет мне пришлось походить под рукой такого большого специалиста своего дела, как Александр Михайлович Матийко. Великолепный журналист и добродушнейший человек.

Это был мужчина высокого, даже могучего роста, солидной внешности, с длинной гривой светлых, седеющих волос на крупной голове, отращенных в стиле «а ля маэстро». На носу Александра Михайловича почти всегда висели очки, за стеклами бегали светлые маленькие глазки. Матийко каждый день был одет в белую рубашку с непременно красным галстуком. В редакции хорошо знали, что больше всего заместитель главного редактора обожал свою маленького роста жену Анечку, с которой частенько ворковал по телефону. За всю долгую жизнь, полагаю, Александр Михайлович ни разу не посмотрел в сторону другой женщины. Ни разу не заматерился. Также страстно он любил и свою работу, где трудился главным чистильщиком. И по части стилистики, и по части политики. Он слыл надежным редакционным штабистом, без которых не бывает хороших газет.

В журналистике это был ас непревзойденного класса. Прежде всего, по знанию, чутью слова. Он вместе со своим братом был составителем одного из словарей украинского языка. Александр Михайлович помнил наизусть чуть ли не весь синонимический ряд каждого слова. Поэтому, работая первым заместителем редактора, А. Матийко был подлинным стражем чистоты слога и грамматики на самых ближних подступах к газетной полосе.

Его работа над текстами статей, корреспонденций походила на подлинное искусство. Потом, редактируя тексты, принимая решения в ранге руководителя издания, ставить тот или иной материал в номер или отдавать на его переделку, я часто спрашивал себя: а как бы поступи в такой ситуации Матийко. У Александра Михайловича и в самом деле было чему поучиться. Это был настоящий мастер своего дела.

Так иногда бывает, что могучий внешне человек имеет тонкую или даже боязную душу. Для Александра Михайловича слово «ЦК» звучало магически. Если кто-то звонил по телефону и говорил, например, что он инструктор аппарата Центрального Комитета, Матийко тут же поднимался, вытягивался по струнке и продолжал разговор стоя. В первые дни работы, находясь в его кабинете при таких ситуациях, я тоже срывался на ноги. Интересная получалась картина. Оба мы стоим, он как завороженный отвечает: «да, да», «есть», «будет сделано», - а я тоже - вытянулся в струнку, ем глазами  начальство. Кладет Александр Михайлович трубку, облегченно вздыхает и садится в кресло. Я тоже опускаюсь на стул.

 Об этом верноподданичестве Александра Михайловича в редакции ходили целые легенды. Рассказывают, был такой эпизод. Уезжая по делам, реактор поручил А. Матийко слушать звонки правительственного телефона, «сотки». И непременно отвечать».

Александр Матийко открыл настежь двери кабинета редактора, распахнул две двери своей тесноватой конурки. Строго-настрого приказал секретарше, чтобы никого в приемной не было. Дабы, так сказать, не вертелись в проходе. Ибо, как зазвонит телефон, он будет бежать, может снести к чертям собачьим. В нем же самом килограммов сто двадцать, а то и больше.

Рано ли, поздно ли, но крупный желтый телефон на приставном столике, в кабинете редактора обозвался особой требовательной мелодией. Заслышав ее, огромный А. Матийко обежал вокруг своего стола, минул свою первую дверь, а вот ручка второй (дверь была двойная) каким-то странным образом попала ему в карман пиджака. И тормознула Александра Михайловича. Он на мгновение остановился. Попытался, было, освободиться от неожиданной преграды, но увы, слишком спешил и избавиться от дивных пут не сумел. А телефон тем временем звонит. Огромный Александр Михайлович дернулся могучим телом раз, другой. А потом, что есть силы, так рванул, ибо «сотка» настойчиво трезвонила, что оторвал половину полы пиджака. Бросился бежать дальше, на ходу придерживая  оторванную часть фалды. Подлетает он к столику с зеленым сукном, на котором стоит аппарат правительственной связи, а телефон… умолк. Отзвонил свое…

НЕУВЯДАЮЩИЙ АНОНИМЩИК И СТРАШНАЯ ВОЙНА С НИМ

Еще до меня, не знаю, каким образом, но на работу в газету пришел некто Анатолий Басенко. Зрелый мужик, несколько бомжеватого вида, с угрюмым квадратным лицом, которого, похоже, еще с молодости не покидали юношеские угри. За рабочим столом он всегда сидел в одной позе - нога на ногу, повернутый в сторону двери кабинета. Не курил, не пил. Но был несколько рассеян, если не сказать, что забывчив и невнимателен. И, пожалуй, чаще других допускал всевозможные ляпы.

Работал он корреспондентом как раз в отделе редакции, которым заведовал я. Суть его забот сводилась к тому, чтобы редактировать тексты. То есть, из писем читателей, материалов, присланных и переданных по телефону собственными корреспондентами «Сільських вістей» из областей, где они жили и работали, готовить статьи для и публикации. Это был нелегкий труд. Порой из словесной половы нужно было выудить всего десяток предложений, в которых были бы мысль, новизна и к тому же, чтобы все еще и легко читалось. Поверьте, это совсем непросто. Если учесть, что этими строками нужно было еще удивить каждого из двух миллионов читателей газеты.

Порой, переписывая творения других, пытаясь при этом улучшить их стиль, он мог, например, «добиться» того, что в его текстах Конотоп «переселялся» в Винницкую область, а Жмеринка - в Сумскую. Хотя, на самом деле все наоборот. Но такие неточности легко ловились на этапе читок заведующего отделом, литературного редактора, заместителя редактора, корректоров, свежеголовых до появления материалов в полосе. Но очень часто А. Басенко приходилось готовить статьи ученых. Скажем, по агротехнике выращивания культур, уходу ними. По борьбе с сорняками и вредителями растений. В каждой статье столько специфических слов и значений, что даже всезнающий А. Матийко многие видел впервые, доверясь исключительно авторам. Когда, положим, шли названия новых гербицидов, сортов растений. А дозы применения ядохимикатов? Чтобы не допустить неточностей, нужно было очень внимательно сверить печатающийся текст с оригиналом. Ведь очень часто статьи готовили ученые. Вот на этой операции и сидел А.Басенко. Если он допускал оплошность, ее уже не мог поймать никто. Она тиражировалась миллионами экземпляров.

Все дело усложнялось тем, что очень многие имели газету за своеобразного рекомендательного вестника. Например, появилась в издании статья известного ученого по поводу того, как истребить то или иное заболевание растений или животных. В ней указывались конкретные дозы применения лекарств или ядохимикатов. Представьте себе, что получится, если именно здесь будут допущены неточности.

Помимо того, ученые очень ревностно следили за публикациями друг друга. Стоило одному где-то заметить хотя бы маленькую оплошность у другого, сразу летел сигнал в ЦК. А там только и ждали этого. Звонили редактору, приезжай, мол, обсудим, как вы там работаете, как учите селян передовой агротехнике.

После одно го из таких вызовов руководитель вернулся и позвал к себе А. Басенко. Сказал написать заявление. Анатолий ответил: «Никогда».

Так в редакции началась война. Такая непримиримая бойня, о которой вскоре узнал весь Советский Союз, в том числе и Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев.

Руководство редакции, повинуясь распоряжению редактора, обложило А. Басенко, словно волка флажками. Дабы попросту «съесть». Когда пришел на работу, не опоздал ли? Когда ушел? Сколько строк подготовил за день? С кем общается? Не использует ли служебный телефон в личных целях? И тому подобное.

Все это выглядело омерзительно и подло. Да еще в творческом коллективе, который как раз был призван защищать интересы людей, публично ограждать граждан от подобной практики выживания неудобных.

В охоте на человека мне тоже нашли место. Отвели, пожалуй, самую главную роль, поскольку А. Басенко был непосредственно моим подчиненным, лично мне сдавал все подготовленные им тексты. Поэтому мне и предписывалось - подловить журналиста на неточностях. Так и говорили: будет пропущена точка или запятая - немедленно пиши докладную. Появится три таких документа, и грядет законное увольнение. Я задумался: как поступить? Ибо видел, что Басенко глубоко несчастный человек.

Решающую роль в этом сыграло вот какое событие. А.Басенко запретили въезжать в командировки, готовить за своей подписи какие-либо материалы. Было строгое указание: сделать так, чтоб его фамилия вообще не появлялась на страницах газеты. Словно бы такого человека вовсе нет среди сотрудников «Сільських вістей».

Но вот однажды, именно в пору разгара этой охоты на журналиста, я, поскольку остальные сотрудники были заняты, в командировках, поручил А.Басенко написать текстовку к какому-то производственному снимку. Кажется, к жатве. Нужно было просто указать комбайнера, сколько он намолотил хлеба и как идет уборка урожая в хозяйстве, где трудится человек, изображенный на снимке.

Давая это задание А Басенко, я и не помышлял о том, помогаю или напротив - вредительствую ему лично, нарушаю ли указание руководства. Просто в тог день так сложились обстоятельства, что без его помощи в работе над номером обойтись было очень трудно. Но через некоторое время, когда вышел номер с фотографией и крошечным текстом Анатолия (без его подписи, разумеется), меня вдруг вызывают на «руководящий» ковер и с матами обвиняют в том, что я якобы способствую А. Басенко выживать - поддерживаю его материально. Дело в том, что и за крошечную текстовку в номере, по правилам редакции, как за авторский материал, надлежало уплатить гонорар. Ничего не подозревая, я написал фамилию моего подчиненного на текстовке в номере, по которому размечался редакционный гонорар. То есть, получалось, что я дал возможность А. Басенко заработать. И сколько вы бы думали? Всего-то два советских рубля! Да, да. Именно два, как у нас, на Украине, говорят, - злосчастных рубля.

Но на деле выходило так, что я, в то время, когда все руководство редакции старается выжить неугодного из коллектива, помогаю ему утвердиться, заработать на хлеб.

Это  неожиданное обвинение, замешанное на злобе, не только по- человечески меня оскорбило, но вызвало в моей душе резкую волну протеста. Я и сам не опомнился, как тут же заявил: участвовать в гонениях на Басенко не буду. И докладных писать не буду. Доносчик с меня не получится. Не рассчитывайте. Повернулся и ушел к себе.

В это время в стране разгорался пожар перестройки. Михаил Горбачев говорил, обращаясь к людям на улице: вы, мол, их давите отсюда, то есть, снизу, а мы будем прижимать сверху. Я думаю, что, произнося это, он и сам не знал толком, кого это именно «их» нужно «давить». Как, каким именно образом. Но надо отдать должное: всеобщий порыв в обществе к очищению от нечистоплотного чиновничества и самодурства, преследований по убеждению, за вольнодумие набирал обороты. Вот и А. Басенко, поддавшись всеобщей эйфории, накатал на руководителя огромную «телегу» непосредственно на съезд КПСС. Основательно изучив его биографию, доходы и все, что только можно было, снизойдя аж до родословной, он вывалил на редактора такое, от чего по меркам партийной этики, морали времен советской эпохи можно было только взяться за голову и спросить: неужели все это возможно?

За день- два после скандала, учиненного по поводу «доходов» А.Басенко, меня вдруг вызвали в Комитет партийного контроля при ЦК Компартии Украины. Там сидели несколько человек с приготовленными вопросами. Меня спросили: «Это правда, что А. Басенко запрещено ездить в командировки?», «А печатать статьи в газете под своим именем?», «а писать текстовки под фотоснимки?», «А это правда, что его исключили из профсоюза?», «Что его без каких-либо конкретных доказательств на партийном собрании обвиняли в написании анонимок?» И так далее, и тому подобное.

Как я мог отвечать, что нет, такого не случалось, если это все было чистой правдой. Да, Басенко нерадивый, да, случается, допускает ошибки, да, с виду нереспектабелен, но то, что творит по отношению к нему руководство, - это несправедливо и противоправно. Это полное беззаконье, и я напрочь отказался в нем участвовать.

Особую неприязнь в моей душе вызывала какая-то болезненная, клиническая борьба с анонимками в коллективе. Чуть ли не каждый месяц руководитель собирал всех в зале заседаний и с лицом Мюллера, из знаменитого сериала о мгновеньях весны, обводил пристальным, сверлящим взглядом, а потом глухим голосом сообщал: в ЦК на него пришла очередная анонимка.

«Пишет кто-то наш», - дополнял редактора маленького роста человечек, которого руководитель несколько раз пытался протолкнут себе в заместители, но в ЦК упорно ломали этот проект. «Но на этот раз анонимщик уже новый», - додавал он через паузу.

«Мы его все равно найдем», - вторил другой приближенный, сидящий по правую руку от редактора.

Зал замирает в оцепенении. Ест начальство глазами и напряженно молчит. Все мысленно начинают перебирать в памяти друг друга. Все, что когда ктоо-либо плохое сказал о руководителе, съерничал на его счет.

Как меня учили давно работающие в коллективе люди, в такие минуты, когда руководитель поочередно каждому пристально и испытывающе заглядывает в глаза, когда доверенные лица произносят свои почти магические заклинания, очень важно не опускать взгляд, Не прятать. И не мигать ресницами. Широко открытыми глазами нужно смотреть в глаза начальникам. А то, чего доброго, могут принят и за анонимщика. Тогда, считай, что все, пропал. Будет как с А.Басенко. За руку его не взяли, не поймали, а уже в открытую говорят, на партсобрании обвиняют – он пишет пасквили. Додумались: якобы за написание анонимок исключили из профсоюза (!). Вы слыхали когда-либо о таком? А это ведь не котельная отсталого жэка, не райцентровский коммунхоз, а редакция центральной газеты! И исключили из профсоюза за написание анонимок! Хотя никто этого не довел.

Вот сидишь, ждешь ледяного взгляда-рентгена руководителя и думаешь: «Господи! А сколько же тех грехов нужно иметь за душой, чтобы так пояться каких-то анонимок! Ну, написали одну-две, ну, приши, кому положено, проверили их, написанное не подтвердилось... Потом пусть хоть сто и двести их рисуют, чего бояться, если чист? Выходит, или проверяют так, как нужно бы, или, в самом деле, не ангел…»

Во всяком случае, необходимость постоянно находиться в этой грязи, барахтаться в ней, воочию созерцать картины подобных разборок – поверьте, чувство сверхомерзительное. Особенно же удручало то, что при этом крайне нужно было еще и в глаза заглядывать поласковей, и не мигая. Кабы тени отвращения во взгляде не поймали, не подумали, упаси Боже, чего-нибудь плохого и о тебе.

На такие собрания несколько раз приезжали сотрудники КГБ. Они в открытую собирали образцы почерков журналистов и технического персонала редакции. При этом самого Басенко во всеуслышанье называли анонимщиком, несмотря даже на то, что все еще подпольного писаря. Перед Анатолием, кстати, изгнали с работы талантливого журналиста Василия Калиту, которого я сменил на посту в аппарате редакции, и тоже якобы за написание анонимок. Словом над журналистским коллективом словно бы завис рок подлого человека-анонимщика, которого, подобно домовому, годами искали по всех закоулках редакции. С первого дня моей работы в «Сільських вістях» и до последнего. Я вспоминаю те годы с тихим ужасом. Подобное не приснится и в самом ужасном сне.

Кое-кто из доверенных и приближенных руководителя на этом всем делал себе карьеру. Такие годами активно помогали редактору искать возмутителей спокойствия, убирая из коллектива то одних, то других неугодных. Наверное, не раз при этом собственноручно забрасывая подметные письма на своего благоверного, дабы самому ловить рыбку в мутной воде. А кто подумает, кто поверит!? А вот выслужиться, подсказать, кто бы на этот раз мог быть возмутителем спокойствия, - всегда, пожалуйста. Роль ближайшего советника весьма устраивала таких.

Мне долгие годы казалось, что журналисты, - это чуть ли не ангелы. Люди, творящие исключительно добро. Этому, несомненно, способствовало то, что, увлекаясь газетной работой, я зачитывался трудами таких корифеев ядреного словца, как Татьяна Тэсс, Валерий Аграновский. .Я упивался публицистикой Георгия Радова, Анатолия Стреляного, Юрия Черниченко. Не пропускал ни единой их статьи. А в таких публикациях непременно побеждало добро. Авторы их выглядели рыцарями, умело борющимися со злом метким словом, удачным образом, изощренным изречением..

Жизнь же учила другому. Только в Киеве, куда на работу переехал  в начале восьмидесятых годов, я воочию убедился, что и на ниве журналистики водится немало «вась темных» и «толь черноручких», торговавших статьями. И не только, оказывается, ими. Из выводов Комитета партийного контроля я, например, с удивлением узнал, что кое-кто из моих коллег приторговывал бюстами Ленина, которых в подпольной мастерской поставили на поток и, благодаря знакомству с партийными боссами, за большие деньги делали в одном из районов не только, для каждой школы, тракторной бригады, но и в свино- и овцефермы. Деньги и тогда не пахли. Для дельцов от журналистики.

КОМИТЕТ ПАРТИЙНОГО КОНТРОЛЯ И СОВЕСТЬ

В комитет партийного контроля при ЦК КПУ меня вызвали первым Видимо, потому, что я был непосредственным руководителем написавшего жалобу на съезд КПСС Анатолия Басенко. На следующий день потребовали Володю Сергийчука. Это был необычайно справедливый и честный человек. Живой, подвижный, с виду сухопарый, некогда не сидящий на одном месте. Но необычайно прямой и бескопромиссный. Что знает, всегда скажет в глаза. Владимир Иванович заведовал отделом советского строительства газеты. А советским строительством считалось все, начиная с работы советов депутатов, органов власти и заканчивая тем, сколько мяса в столовой кладут в пельмени.

Володя Сергийчук по праву считался известным в республике журналистом.. Его громкие, разоблачительные статьи наделали немало шума в Украине. Многие руководители областей откровенно старались с ним подружиться, некоторые просто таки побаивались. Ибо каждый выезд Владимира Сергийчука в командировку был, как правило, связан с очередной шумной и разоблачительной публикацией.

После расследования их принимались постановления правительства, были громкие разборки в ЦК. Многие нерадивцы лишились доходных постов после публикаций Владимира.

В.Сергийчук был единственным членом профкома редакции, кто голосовал против дачи согласия на противоправное увольнение А.Басенко с работы. А потом в Печерском районном суде, где рассматривался иск журналиста на незаконное его увольнение с работы, тоже высказался в пользу коллеги. Владимир Иванович в деталях поведал в КПК, не только о том, как преследуют А.Басенко, добиваясь его увольнения с работы, унижая человеческое достоинство, конституционные права журналиста. Но и о том, что до А.Басенко неугодных не просто выживали. Их, лишив партбилета, вышвыривали на улицу, преследуя, и практически лишая возможности устроится на любую другую работу. Было такое «хобби» кое у кого... Этот «кое-кто» не брезговал тем, чтобы позвонить кому-либо из редакторов, предупредить, дабы не вздумал принять на работу нерадивца, изгнанного из «Сільських вістей».

Все это так же подтвердили сотрудники редакции Николай Пуговица, фронтовик Василий Галега, заведующий отделом информации Николай Таранченко. В комиссию позвали заместителя редактора Анатолия Чалого. Он пришел на работу в редакцию с высокой должности в аппарате ЦК. По-прежнему был туда вхож и считался в сером доме на улице Орджоникидзе своим человеком.

Нужно было понимать: оттого, что скажет Анатолий Антонович, как себя поведет, зависело многое - либо это сговор против руководителя, либо правда на стороне А.Басенко: с ним попросту расправляются. Анатолий Чалый проявил завидное человеческое мужество. Он сказал все, как есть, как было. Он не стал лукавить. И это было своеобразным гражданским подвигом.

Не смотря на то, что кого бы не вызывали в КПК, они факты в основном подтверждали, я почувствовал, что центр внимания руководства перенесся на меня. Они, похоже, считали, что сдал их именно я. Поскольку вызвали в КПК меня первым, я первым все и подтвердил. Поэтому и началась массированная «обработка» меня. Утром приглашали на «ковер» и предлагали мирно пойти в Комиссию партийного контроля и заявить, что я, мол, сгоряча наговорил чего не было. Якобы ошибся. «Ты только скажи такое, - говорили мне, - дальше все будет хорошо». Под «хорошим» подразумевалось не что иное, как должность первого заместителя редактора. Но ее занимал не кто иной, как пожилой сам Александр Матийко.

Я отвечал, что так поступить не могу.

- Почему?

- Получится, что меня нужно исключать из партии.

- Как это понимать?

- Выходит, я, как минимум, один раз соврал. А разве вы потерпите рядом с собой брехливого члена партии?

После обеда меня вновь тащили на экзекуцию. Но на этот раз уже угрожали. Милицией, КГБ. Как будто бы у меня были грехи или был не чист на руку. Требовали одно – написать, что членам КГБ сказал неправду.

И тут я снова возвращаюсь к Леониду Макаровичу Кравчуку. Газета ЦК входила в его «хозяйство». И думаю, что о ходе расследования столь громкого дела ему докладывали регулярно. К тому же, дело в свои руки взял лично необычайно честный человек, председатель Комитета партийного контроля при ЦК Компартии Украины Александр Платонович Ботвин.

Наверное, сегодня, по истечению стольких лет, можно было бы привести много аргументов и доказательств чьей-то правдивости, а чьей-то ошибочности во мнениях, неправомерности поступков. Но не это важно. Меня поразил больше всех как раз Леонид Кравчук.

Решить вопрос о письме на съезд КПСС поручили, в духе того времени, самому партийному собранию редакции. То есть, коммунисты «Сільських вістей» должны были сами решить, что это: расправа над журналистом Босенко или банальный навет на руководителя.

На партийном собрании Александр Ботвин сделал доклад. Он сообщил, что приведенные в письме съезду партии Анатолием Босенко примеры гонения, расправы с ним полностью подтвердились при расследовании Комитетом партийного контроля при ЦК Компартии Украины. Кроме того, жалобщик указал на много других обстоятельств, связанных с нормой партийных этики и человеческой морали. Часть из них тоже подтвердилась. Вердикт КПК был один – такой человек не может возглавлять газету ЦК КПУ. 

Мнения разделились. Тринадцать членов партии высказалось в поддержку предложения КПК, девятнадцать – против.

Трижды выступал Леонид Макарович. Я воочию видел его человеческое негодование по поводу того, что так поступать по отношению к коллеге, гражданину, как учиняло руководство редакции по отношению к А. Басенко, нельзя. Возможно, впервые на практике пришлось увидеть то, чтобы партийный функционер не защищал другого партийного деятеля, а выступал против угнетения человеческих ценностей простого журналиста. И это, по моему убеждению, был своеобразный прогресс в середе ответственных работников, к которым, несомненно, относились и А. Ботвин, и Л. Кравчук. Он свидетельствовал о том, что, защищая своего зарвавшегося руководителя, девятнадцать создают круговую поруку. Утвердить решение первичной парторганизации должен был секретарь ЦК КПУ. Усиленно циркулировались слухи о том, что в Центральном Комитете уже лежало заготовленное постановление о занесении руководителю в учетную карточку коммуниста строгого выговора и об освобождении его от занимаемого поста. Но за несколько дней до заседания секретариата все вдруг переменилось.

Члены партийного бюро редакции, все до единого, входившие в состав девятнадцати «защитников», послали телеграмму на имя Михаила Горбачева. Дескать, спасайте, нас в республиканском ЦК не понимают.

В Москве телеграмму уже ждали. Она адресно попадает в руки секретарю ЦК КПСС Александру Яковлеву, который на этом сигнале «SOS» поставил резолюцию: «Срочно выехать в Киев, разобраться на месте». Тот, кто должен был отправлять на Украину, сам лично и принес сию телеграмму ближайшему подручнику Генерального секретаря. Для резолюции. В столицу Украины расследовать «гонения на редактора газеты ЦК КПУ», так именовалось задание, выезжает друг по студенческой парте руководителя «Сільських вістей», он же заведующий сектором печати ЦК КПСС. А с ним для пущей важности происходящего отправляется в командировку еще и инструктор ЦК КПСС.

В ОДНОЙ СВЯЗКЕ С ЛЕОНИДОМ КРАВЧУКОМ

К тому времени страна готовилась к очередному Пленуму ЦК КПСС по кадровым вопросам. Об этом только и было разговоров в обществе. Все лишь изъясняются о том, что вот де, теперь начнется кардинальная смена власти. М. Горбачев разгонит болтунов и партчинуш, заменит старперов молодыми и умными. Они поведут народ к светлой мечте. На дворе ведь конец 1986-го.

В Киеве тоже дрожат перед предстоящем Пленумом. Отношения между Михаилом Сергеевичем и В.В. Щербицким, известно, прохладные. Каждый из секретарей республиканского ЦК переживает, боится, как бы не попасть под колесницу перестройки. Сомнет, разотрет – имени не соберешь. Вот в это время и приехали гонцы из Москвы, - рассказывал мне потом, выйдя на пенсию, Александр Платонович Ботвин. – Задача у  них была одна: во чтобы-то ни стало спасти редактора. В материалы дела, собранные нашей Комиссией, они и не вникали. У них совсем иная цель: не истину установить, а некую свою задачу полнить. Пошли по секретарям ЦК. Начали вести откровенный торг. Буквально требуют от каждого: на секретариате не голосовать по известному делу. А кто, скажите, будет против выступать, если совсем не ясно, что у них за визит? А вдруг впишут в справку для доклада Михаилу Сергеевичу на Пленум ЦК по кадровым вопросам, или иной секретарь республиканского ЦК находится не на своем месте? А у нас на то время все уже старцами по возрасту были. Вот вставят фамилию в доклад, и пиши, что карьера человека пропала.

- А дела у нас по той поре были очень плохие, - продолжал А. Ботвин. - Два органа ЦК, газеты «Радянська Україна» и «Правда Украины», авторитета в читателей вовсе не имели. Подписка на эти издания фактически выбивалась партийным кулаком. Оба издании возглавляли редактора-пенсионеры - В.Серобаба и А.Зоненко. Можно ли там ждать изменений к лучшему? Чем не факт для доклада Генерального секретаря по кадровым вопросам? В это время первый секретарь Львовского обкома Добрик переругался с корреспондентами «Правды». Скандал был на всю страну. Опять же с корреспондентом «Правды» возник конфликт у первого секретаря Днепропетровского горкома партии. В Луганске фактически ни за что кидают в каталажку корреспондента всесоюзного шахтерского журнала, изымаются над ним. Да за такие дела можно было под шумок менять хоть весь состав секретариата и Политбюро ЦК КПУ.

- Вот на этом и сыграли московские гости, - говорил Александр Ботвин. - А наши просто таки струхнули. Один лишь Борис Качура пробовал что-то возражать. Даже Алексей Титаренко, боевой и честный мужик, хорошо осведомленный об обстоятельствах дела в редакции, не рискнул ничего возразить. Ибо кадры - это был его участок работы,

Тем временем «посланцы Москвы» выкручивали в редакции руки всем по очереди тринадцати сотрудникам, проголосовавшим за поддержку предложения КПК. Со мной высокие гости из белостенной беседовали по душам семь часов кряду. Кажется, расспросили все. В конце инструктор мне так доверительно вдруг говорит, со слащавой улыбочкой на лице:

- А вы бы не могли нам написать сейчас документик такой, что, дескать, просто таки ошибались во всем, о чем говорили раньше в КПК, на партсобрании? Что сказанное вами ранее, не соответствует действительности. А лучше - если бы написали, что вас вынуждали так говорить. Скажем, заместитель редактора Анатолий Чалый. Так сказать, с своих личных интересах. Тогда у вас все будет очень хорошо… Поверьте уж нам…

Я сидел и думал: плюнуть ему в лицо просто сейчас или послать подальше. Но, каюсь, не сделал ни того, ни другого. Встал и, не говоря ни слова, вышел из кабинета. На душе было омерзительно гадко.

Дальше события развивались так. Рассмотрение вопроса на секретариате ЦК отложили. На неопределенное время. Наверное, в средине января 1987-го ко мне в рабочий кабинет зашел заместитель редактора Анатолий Чалый, который только что вернулся из ЦК.

- Знаешь, - сказал Анатолий Антонович, - там, на Орджоникидзе, страшный переполох. Два московских гонца таки написали докладную на имя Горбачева о проверке жалобы членов нашего партбюро, на восемнадцати страницах. Изложили все, чем пугали наших старперов из ЦК. Суть такова: пресса в Украине загнана в подпольле, не имеет демократического развития. Кадровая политика, особенно по подготовке руководителей средств массовой информации, не ведется вообще. Есть только одна боевая газета на Украине и умный руководитель. Ты знаешь, о ком речь. Так вот, в редакции этого издания собралась группа отщепенцев, вооружившаяся перестроченными лозунгами, разлагает коллектив, терроризирует руководителя, не дает ему возможности полнокровно работать. Комиссия контроля при ЦК, разбирая жалобу анонимщика, заняла неправильную оппортунистическую позицию. Выводы ее ошибочны. Председатель Комитета партийного контроля и заведующий идеологическим отделом ЦК тоже оказались на поводу у негодяев и проходимцев. То есть, оказывается, у нас на поводу и Ботвин, и Кравчук. Введен в заблуждение и секретариат ЦК Компартии. Он вот-вот должен изгнать с работы лучшего в республике редактора. Записку положили и папку Генеральному секретарю. Михаил Сергеевич все прочитал и учинил такую резолюцию: «Тов. Щербицкий! Неужели и секретариат ЦК может ошибиться?»

- И что же теперь будет? - еле слышно выдавил я из себя.

- Завтра заседание нашего секретариата ЦК. Думаю, они на рожон не полезут. Побоятся, хоть и знают, что все, написанное разбирающимися из московского ЦК, - вранье. Мне сказали знакомые: наши уже включают заднюю скорость. Думаю, что всем нам скажут уйти из редакции...

- Куда? - вырвалось у меня.

Мой вопрос повис в воздухе. Анатолий Антонович, невысокого роста, с красноватыми щечками и смолистыми густыми волосами, сокрушенно посмотрел на меня, развел руками, развернулся и вышел из кабинета, не проронив в ответ ни слова. Настроение у него думаю, было не лучше, чем у меня. Наша правда терпела сокрушительное фиаско. У всех на глазах. И поэтому было очень обидно.

Чалый был прав на все сто процентов. Вечером следующего для стало все известно. Секретариат ЦК Компартии Украины через два с лишним месяца после партийного собрания в редакции рассмотрел его результаты. Итог таков. За неправильный подход к расследованию жалобы председателю Комиссии партийного контроля при Компартии Украины Александру Ботвину объявить выговор. Заведующему идеологическим отделом ЦК КПУ Леониду Кравчуку указать на недальновидность при рассмотрении вопроса о состоянии дев в редакции газеты «Сільські вісті». Инспектора КПК, готовящего дело на рассмотрение в парторганизации, досрочно отправить на пенсию. Обобщить... опыт газеты по наращиванию тиража...

Первым заявление об уходе с работы подал Володя Сергийчук. До этого он вечерами, в выходные и отпуска корпел в научных библиотеках, готовя кандидатскую диссертацию на тему «Армия Богдана Хмельницкого». Еще он увлекался темой строительства советских танков, то и дело улетая то в Москву, то еще куда-то на встречи с руководителями некогда закрытых, секретных всевозможных КБ танковых заводов. Давнее хобби совсем не военного человека вскоре переросло в серьезное занятие. Он, работая в редакции, защитил кандидатскую диссертацию. И вот теперь уходил на постоянную преподавательскую работу в университет имени Т.Г.Шевченко. Говорил, что хочет забыть о журналистике вообще. Впрочем, так оно и получилось.

В университете Владимир Иванович защитил докторскую диссертацию. Написал десятки книг по истории Украины. Создал и возглавил в национальном университете центр украинознавства. Ему принадлежит самая крупная разработка по истории символики Украины. Вот такой, по выражению «гонцов из Москвы», один из отщепенцев.

Анатолия Чалого сразу пригласили в ЦК и предложили работу в информационном агентстве РАТАУ. Николай Пуговица, уволившись, вскоре стал собственным корреспондентом газеты «Сельская жизнь» по Украине. Николай Таранченко перешел на работу в пресс-службу Кабмина. Василия Галегу  сразу вытурили на пенсию, и он вскоре умер.

Словом, через месяц полтора после принятия решения ЦК КПУ по «обобщению опыта газеты «Сільські вісті»  из тринадцати членов партии, поддержавших выводы КПК, остался в строю, кажется, я один. Потому что уходить мне было некуда. По существу, я занял место изгоя А. Басенко. Мне запретили выезжать в командировки, писать свои статьи. Моя фамилия больше не появлялась на страницах издания, хотя я трудился еще с большим рвением и старанием. Я чувствовал, как ремешок удавки все туже стягивался на шее. Но уйти просто на улицу не хотелось. В другое издание? Но ведь они все контролируются ЦК КПСС, Один звонок из Москвы, и тот, кто решится взять меня на работу, г\тут же откажется от своих намерений.

Но и жить в оппозиционном угаре - это все равно, что постоянно находиться на раскаленной сковороде. Тот, кто не знает, что это такое, пусть попробует испытать подобное на себе. Для этого нужно совсем немного - встать на собрании или где-то при людях и сказать своему руководителю откровенно, честно все, что думаете о нем. О методах его работы, об отношении к подчиненным, о зарплате - его и своей, других, Ответ вы получите очень быстро. И адресно. Не сомневайтесь.  Что и по чем, вы почувствуете немедленно.

Для того, чтобы иметь на все свое мнение, нужно быть, как минимум, хотя бы смелым. Решительность, умение защищаться, как и знание законов, адреса судов, адвокатов придут сами по себе. Как говорят, приобретается в борьбе. Ведь вы, вооруженные правдой, никак не согласитесь быть на лопатках. Не так ли?

Именно в такой позиции, в начале 1987-го, оказался и я. Не хотелось верить, что такое возможно. Но обстоятельства были выше даже веры в правду. Ложь торжествовала. Не было ни одного московского издания, в котором бы не срамили Александра Ботвина и Леонида Кравчука. Над ними буквально глумились все союзные издания, ибо они находились в прямом подчинении ЦК КПСС. Непосредственно сектора ЦК, которым руководил бывший выходец из Украины.

Рекогносцировка огня проводилась отсюда, из Киева. Озлобленные наводчини жаждали крови своих высокопоставленных врагов. Однако, странное дело, это не имело ни на Ботвина, ни на Кравчука , ровно никакого влияния. Никак не отражалось на их служебном положении. Хотя по тем временам никто не обращался в суды за защитой чести и достоинства, на каждое критическое выступление печати, центральной, московской, прежде всего, согласно канонов партии, надлежало незамедлительно реагировать. Партийные органы обязаны были принимать исчерпывающие меры воздействия и сообщать об этом в печатные органы. Но все в ЦК Компартии Украины хорошо понимали, что происходит на самом деле. Украинское ЦК хранило по поводу московских нападок на Кравчука и Ботвина гордое молчание. И это, похоже, еще больше распаляло тех, кто решил поквитаться с председателем партконтроля ЦК и руководителем идеологического отдела ЦК КПУ.

На меня лично все это действовало более, чем удручающе. Святя вера в справедливость, которая всегда питала меня, придавала сил и уверенности, держала на плаву во многих ситуациях, была потеряна. С работой тоже наступал цейтнот. В «коллективе единомышленников» я все больше становился изгоем. По отношении ко мне одну за другой устраивали провокации. Но где, у кого искать защиты? В коридорах издательства, троллейбусах и вагонах метро, знакомые, прежде всего оглянувшись перед тем, как подойти, крепко жали руки, подбадривали: «Держись!». Но и только. Я был чужим среди своих, и мне все четче давали это понять.

Так все тянулось до апреля 1987-го. Однажды утром я взял с собой на работу партийный билет и перед обедом поехал в ЦК. Какое-то чувство подсказывало, что нужно идти только к Леониду Кравчуку. Кто лучше его знает обстоятельства дела? А потом, вроде бы получалось, что мы с ним оказались чуть ли не в одной лодке.

Он поднялся навстречу мне с легкой улыбкой на лице. Я не увидел ни тени паники, растерянности, которую почему-то рассчитывал лицезреть, почти каждый день встречая его имя в московской прессе.

Он спросил кратко и четко:

- Душат?

- Да, - ответил я. - Больше сил нет терпеть...

Он задумался, помолчал.

- Знаете, - сказал спустя некоторое время, - вам необходимо хотя бы на полгода уехать из Киева. Чтобы они перебесились. Забыли всю эту историю. Нужно признать: пусть и нечестно, грязно, но они победили.

Это было так неожиданно, что я аж поперхнулся. Леонид Макарович посмотрел на меня, понимающе подмигнул:

- Разумеется, если вы не хотите остаться просто безработным, Но оттуда вам нужно уходить. А чтобы сберечь здоровье, то - просто немедленно. Оставьте мне свой рабочий номер телефона. Я вам вскоре позвоню.

Он поднялся из-за, давая тем самым понять, что аудиенция закончена. Не скрою: я был ошеломлен и удручен. Такого крутого поворота событий, конечно же, я и не предвидел. Уезжать из Киева? Куда? На полгода, а что потом?

Мысли носились взад-вперед с такой скоростью, что, возращаясь на работу, я и не заметил, как проехал свою станцию метро. Мысленно прокручивая всю беседу, я почему-то стал убеждать себя в том, что Л. Кравчук мне непозвонит. «Зачем ему я?» - сверлила мозг одна и та же мысль. Один из таких, как я, и так, считай, безвинно пострадал. Вместе с нами выступил за правду, справедливость. А что вышло? Не его, как планировалось избрали секретарем ЦК по идеологическим вопросам, а какого-то секретаря обкома партии из Харькова, Владимира Ивашко. Если он капризный, амбициозный человек – не станет он мне звонить. А номер телефона записал лишь с целью, дабы я просто отстал, отцепился.

Прошла, возможно, неделя, а может, и больше после моего визита в ЦК. Весна уже во всю благоухала на дворе. В обеденный перерыв я выходил на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, подставить лицо ласковому солнцу. А потом снова возвращался в кабинет, чтобы трудиться в поте лица до полных сумерек. Вот и снова: только стукнуло час, я поднялся из-за стола, заваленного статьями и корреспонденциями в следующий номер газеты, направился к двери. В это время зазвонил телефон. Я на мгновение остановился, размышляя – возвратиться ли, поднять трубку, или просто уйти. Но что-то заставило меня сделать несколько шагов назад.

- Это Кравчук говорит, - вдруг услышал я на другом конце провода. - Приезжайте сейчас ко мне. Я жду...

И на этот раз разговор был кратким.

- Чтобы спасти свое реноме, чтобы они совсем его не растоптали, не вымазали в грязи, а они большие мастера это делать, - говорит Леонид Макарович, -вам, как я уже говорил, нужно, причем просто таки немедленно, на некоторое время уехать из Киева. Ну, хотя бы на полгода. Пойти поработать, скажем, собкором в одну из наших газет. Но ни в коем случае не соглашаться на окончательный переезд из столицы. Это мой вам совет. Квартиру не сдавайте. И там, куда - поедете на работу, тоже не получайте жилья. Под любым предлогом. Хотя, думаю, сулить будут золотые горы. Лучше всего, пусть семья поживет здесь. Так будет легче возвратиться назад. А варианты есть такие, - он сделал паузу, поискал на столе какой-то листик, заглянул в него и продолжил:

- В газете «Радянська Україна» вакансий, к сожалению, нет. А вот в «Правде Украины» на выбор сразу два города. Свободны Хмельницкий и Херсон. Как говорится, куда пожелаете - туда и езжайте. Ваша воля.

- В Хмельницкий поехать не могу, - ответил я. - Пять лет тому назад я оттуда уже приехал на работу в аппарат «Сільських вістей». Будет, наверное, неудобно рассказывать каждому встречному знакомому, почему опять вернулся в область. Да и что, собственно, я могу рассказать. Что пострадал за правду...

- Да, - согласился Л. Кравчук, - причина больше, чем уважительная. Тогда однозначно нужно ехать в Херсон. С редактором «Правда Украины» Андреем Зоненко я обо всем уже договорился. Ступайте сейчас прямо к нему. Я Андрею Тимофеевичу еще раз позвоню…

Так я нежданно-негадано попал в «Правду Украины». А Леонид Макарович в самый решающий для меня момент оказался на высоте. Человеческой. Я потом не раз вспоминал всю эту ситуацию и удивлялся прозорливости Л. Кравчука. Как он мог предвидеть, что именно все так и получится.

В ЮЖНУЮ ССЫЛКУ – ХЕРСОН

21 апреля 1987 года вечерним поездом из Киева я уезжал в Херсон собкором «Правды Украины». Из столицы в южную своеобразную ссылку. За что? За то, что не изменил своей позиции, за то, что вступился за человеческие ценности. Предпочел правду лжи.

В поезде сна не было до самого утра. Да и как можно было отключится от мыслей, одолевающих сознание. Как бы получалось, что жизнь теперь нужно начинать сызнова. В тридцать сем лет!? Но самое удивительное то, что я нисколько не жалел о потерянном. Время изнурительной борьбы с хитрой и непримиримой номенклатурщиной, закончившейся сокрушительным поражением молодых сил редакций, требовало, как минимум, свежего воздуха. Для души. Новых впечатлений для жизни. И собкоровские «хлеба», где не нужно ежедневно ходить на работу в редакцию, дежурить по номеру, а больше бывать среди людей, передавать, что называется, живые материалы непосредственно с переднего края жизни, были для меня просто спасением.

Подлый поступок ответственных сотрудников аппарата ЦК КПСС перевернул все мое сознание. Растоптал в душе представление о правде и справедливости, о ЦК КПСС, как мозге партии. Но еще больше поражало раболепство, животная трусость перед московскими партийными чинушками ЦК КПУ. Кто-кто, а они хорошо знали истинное положение дел. Но ни один не восстал против лжи. Услышав ложь, все как по команде взяли под козырек. Чтобы остаться в своих креслах, отдали па растерзание Л.Кравчука и А.Ботвина, обмазывание дегтем которых в центральных московских изданиях ни не прекращалось на на день.

Сидел в своей партийной берлоге, не показывался на люди и хваленный правдолюб Владимир Щербицкий. Ему-то первому доложили о всей ситуации в редакции газеты ЦК. Но ведь и не пискнул нигде и ни разу. Хотя, одного его слова хватило бы для того, чтобы разрешить весь спор по чести. То ли боялся чего, то ли уже не был уверен в своих сила? Не знаю.

С херсонского вокзала до обкома партии в центре города было, возможно, клометр ну, может, полтора. Но встречать меня приехала шикарная «Волга» из обкомовского гаража. Так что, выйдя из вагона, через пять минут я уже входил в кабинет первого секретаря обкома КПУ Андрея Гиренко.

Это моложавый, стройного телосложения человек, с тонкими чертами лица женского сердцееда. За ним водилась слава непревзойденного мастера застолья. Весельчака и отменного ценителя анекдотов. Этот особый дар общительности, рассказывали, Адольф, так по паспорту звали-величали Гиренко, приобрел на комсомольских хлебах. С молодых лет, уловив номенклатурный ветерок, он срочно сменил предательское имя Адольф на более милозвучное и политкорректное Андрей и, похоже, совсем не ошибся. Удивительная коммуникабельность сыграла в его жизни весьма важную роль и постоянно подыгрывала в строительстве персональной карьеры. Говорят, что благодаря бессменной роли тамады на высоких приемах он вырос до Первого секретаря ЦК комсомола Украины. Забегая наперед, скажу, что уже примерно через месяц после моего приезда в Херсон Адольф-Андрей был переведен возглавлять Крымский обком Компартии Украины. В то же лето он в Форосе встречал, как хозяин земли у моря, чету Горбачевых и весьма приглянулся Раисе Максимовной. По слухам, она и посоветовала Михаилу Сергеевичу перевести видного и статного секретаря обкома, очень галантного мужчину, на более подходящую для него должность. В Киеве и оком не успели моргнуть, как на очередном Пленуме ЦК КПСС Адольф-Андрей Гиренко по личному предложению Генсека М.С.Горбачева был избран секретарем ЦК КПСС. Вот так!

Когда я вошел в кабинет, Гиренко поднялся из-за стола и двинулся по длинной комнате мне навстречу. Под стенкой стоял длинный стол для заседаний. Я обратил внимание, что большие, с кручеными спинками стулья были поставлены не сиденьями под стол, а повернуты в сторону крутящегося кресла, которое стояло во главе стола. И создавалась впечатление, что идет заседание... стульев. Но в кабинете первый секретарь обкома был один.

- С приездом! - сказал он приветливо и просто, словно бы мы были давно знакомы. - Обо всей вашей ситуации я хорошо наслышан, все знаю, можно сказать, в деталях, - продолжил Гиренко, только как мы присели с ним за приставным столиком друг против друга. - Мне звонили из Киева и Москвы. Конечно же, поможем обустроиться. С жильем у нас трудно, как везде, но я думаю, что за месяц-полтора достойная квартира у вас будет. Я уже отдал необходимые указания. Вас найдут и покажут на выбор несколько жилищ...

По напору, активности первого секретаря обкома партии в поисках жилья для нового собкора «Правды Украины», по тому, как меня встречали еще на вокзале, как А. Гиренко обронил, что в отношен меня был звонок из Москвы (а это только из ЦК КПСС, от «старых друзей!), я понял: сватают сюда навсегда. Мне сразу вспомнился Леонид Кравчук, его недвусмысленное предостережение - не поддаваться на квартирные уловки. Поэтому мне ничего не оставалось, к расшаркаться перед Адольфом-Андреем, сказать, что сперва хочется активно поработать на новую для меня газету, показать себя в деле, а потом уже просить о помощи с жильем.

Дни на новом месте побежали быстро и слажено. Днем я мотался по области и городу. Ночью с упоением писал статьи, не имея, разумеется, никаких других забот, кроме творческих. С «колес» подготовленные материалы диктовал стенографистке по телефону, но чаще всего вечером спешил к киевскому поезду и передавал пакеты кем-нибудь, так сказать, нарочным. Просил людей завезти в редакцию. И так чуть ли не каждый вечер. Странное дело, никто и никогда не подводил. И пакеты не пропадали. Хотя людям я не платил. «В редакцию?» - переспрашивали. «Ну, конечно, завезу...» - отвечали.

Мои материалы с Херсонской области шли буквально в каждом номере газеты. Порой по несколько сразу. Еще больше их было в пасе. Приученный в «Сільських вістях» работать постоянно на повышенных оборотах, где на мне каждый день висело половина газетного номера, я буквально завалил «Правду Украины» добротной продукцией. Вскоре с редакции позвонили, сказали, что с одной Херсонщиной столько статей, корреспонденций переварить газета просто не в состоянии, поэтому, сказали, - бери на обслуживание еще Крымскую и Одесскую области, где временно не оказалось собственных корреспондентов.

Не скрою, я этого очень ждал. Оттого, может быть, и такой повышенной была моя работоспособность. Месяца через два мне уже ужасно захотелось уехать из этого жаркого города, где чуть ли не каждый день собкора «Правды Украины» настойчиво искал заведующий общим отделом обкома партии, дабы предложить для осмотра новую квартиру. Впрочем, его можно было понять. Он имел конкретное и четкое задание - срочно обеспечить жильем сотрудника газеты ЦК КПУ. И потому старался. Уже сменился первый секретарь обкома, а задача стояла все та же - привязать изгнанника из столицы.

Возможно, я походил на капризную барышню. Но какие квартиры не предлагали партийные функционеры, я почти сразу все отметал. То, выдумывал, малая кухня, то малый метраж, то не нравилось, что верхний этаж. А в южном городе, под плоскими крышами, которые за день нагреваются, словно сковорода, и впрямь жить было невыносимо трудно. Мне уже приготовили ключи от шикарной, как рассказывали, четырехкомнатной квартиры в обкомовском доме, что разместился в тенистом парке над Днепром. Прослышав об этом, я срочно укатил на неделю в Крым. Прямо оттуда уехал в Одесскую область. Я словно чего-то ждал. Все искал такого повода, чтобы в обкоме сами задумались, а нужен ли им такой собкор, как я? Нужно ли его пристегивать хорошим жильем?

Тон моих публикаций изначально был критическим. Ибо и сама жизнь тогда все круче поворачивала на проспект со стерильными прилавками магазинов, все возрастающим числом дефицитов. Ветер перестроечных перемен уже давал возможность, не оглядываясь на авторитеты местных партийных божков, в открытую говорить и о прочих секретарей райкомов, и о партийном бюрократизме на высших этажах областной власти. Не говоря уже о бедламе в прочих советских и хозяйственных органах. Тем более, что ни друзей, ни близких, ни знакомых в области у меня не было. То есть, преград никаких. Я словно бы интуитивно предчувствовал: где-то рядом ходит важная тема, которую затронь - зазвенит, как струна.

ШАШЛЫКИ ДЛЯ ПРЕЗИДИУМА

Как-то знакомый инструктор обкома сообщил: в субботу в одном из хозяйств Каховского района состоится областной семинар по проблемам экономики АПК области. Есть место в машине - поехали,

В сельский дом культуры согнали человек пятьсот. В часов десять утра два входа в зал демонстративно закрыли на ключ и передали их в президиум. Начальник областного сельхозуправления, хамоватый и ограниченный в речи, некто Журавлев, взобрался на трибуну. О чем он только не говорил, какие только перлы не выдавал. Если бы дверь была открытой, с рвотными приступами в них бы выбежало не менее половины присутствующих. Но куда деться, если зал оказался клеткой. Да еще озвученной мощными динамиками.

Ровно в тринадцать часов дверь открыли. Люди ломанулись в проходы. Место мое оказалось чуть ли не у самого выхода, и только повернули ключ, как я очутился в фойе. В двух углах его разместили выездные буфеты. Я кинулся к одному, ибо в тот день не имел еще розги во рту. Увы, в продаже только лимонад и печенье. И больше ничего. Это была как раз та пора, когда деньги (хоть на машину, хоть на две) были практически во всех, а товаров, прежде всего продуктов питания, - хоть шаром покати. Я бросился к другому прилавку. Та же самая удручающая картина.

Но странное дело, откуда-то из внутренних помещений дома культуры в фойе так неотразимо разило вкуснятиной, что у меня аж слюнки потекли. Да разве только у меня одного?! Люди возбужденно крутили головами и принюхивались. Тема у всех одна - откуда и чем так вкусно пахнет. «Там что буфет или спецзаказ?» - спрашивали друг друга председатели колхозов, экономисты. «А нам что - лапу сосать?» - слышалось негромкое из толпы. «Почему же сосать, маленькими глотками пейте лимонад и закусывайте «шахматным» печеньем», - ерничал кто-то в ответ.

Все взгляды были устремлены вглубь служебных помещений, откуда несло не хуже, чем из шикарного ресторана. Но и пойти туда, где обязательно напорешься на грубость и хамство отъявленного матерщинника Журавлева, никто не отваживался. И я вдруг сам себе как бы сказал: а мне-то кого боятся! Шагнул за порог и пошел, ну, как бы запах. И привел он меня к одной двери. Открыл я ее и увидел большую комнату с красиво накрытым столом. И официант даже была при нем. В белоснежном фартуке и в чем-то красивом на голове. А на столе все паровало. Я успел заметить жаркое с аппетитно поджаренной картошкой в подливе и, кажется, двух печеных гусей в центре стола. Однако, главное мое внимание привлекло то, что в открытое окно подавали из автомобиля. Это были горячие, только что с пылу-жару, эдак штук двадцать шашлыков на огромных блестящих шампурах. Я возьми да и по-дурацки спроси женщину, наверное, директора, что принимала провизию в окне, похоже, организовывая все это застолье:

- А шашлыки для всех?

- Вы что? - изумленно взвизгнула она, наверное, поняв, что я не из той компании, для кого готовились угощения. - Шашлыки только для президиума... А вы как сюда попали?

Я повернулся и вышел, на ходу уже хорошо соображая, что острая, злободневная тема, настоящая «бомба» для газеты есть.

Но оказалось, что это был еще не конец моим каховским удивлениям. На улице играл духовой оркестр. Но его не нанимал товарищ Журавлев для украшения своего скучного доклада. Просто в этом селе, как рассказал мне вскоре председатель сельского совета, которого я встретил тут же, на этот день была назначена свадьба. И роспись молодоженов рассчитывали провести в комнате Счастья Дома культуры с первого часа дня до двух. Как это делалось всегда по традиции. А тут за день до намеченной оказии районное начальство вдруг решило именно здесь, в их селе, провести областной семинар, не поставив в известность даже председателя сельсовета. Не говоря уже, разумеется, о свадебных сватах и молодоженах. Праздничный кортеж как раз к перерыву семинара подошел к Дому культуры, откуда ему навстречу повалила масса людей. Молодоженов не пустили и на порог дома культуры, зашипев всем на ухо, что пройти в комнату Счастья никак нельзя, ибо именно там сейчас начальство село выпить да закусить. С шашлычками - уточню.

Невеста в фате умывалась в отчаянии первой своей горестной слезой, тем временем музыканты под возгласы весельчаков из семинара охотно забавлялись различными мелодиями. Свадьба в нерешительности остановилась под грушами. Родня с отвращением смотрела на семинаристов. Председатель сельсовета мотался от одной группы людей к другой, не зная, что предпринять.

Я понял, что здесь мне больше делать нечего, и отправился в сторону авторассы, дабы на попутных авто побыстрее добраться до пишущей машинки в Херсоне. Часа через два, когда я сел за стол в своей рабочей комнатке, у меня в голове уже была готова статья под названием «Шашлыки для президиума». Осталось только одно - старательно все записать и кое-где, возможно, отшлифовать.

Когда под вечер я перечитал написанное, стало понятно: после выхода этой публикации меня больше не будут искать с ключами для осмотра новой квартиры. Если, разумеется, в том обкоме есть умные головы. Они должны бы задуматься - зачем им пригревать человека, который в один момент может не оставить камня на камне славы любого руководителя.

В понедельник утром «Шашлыки для президиума» уже лежали на столе в редактора газеты Андрея Зоненко. Осторожный с острыми публикациями в руководимом им издании, он, прочитав статью, тут же позвонил мне в Херсон.

- Это все правда? - спросил.

- Правда, - ответил я.

- А ты там был?

- Был.

- А шашлыки кушал?

- Нет, не кушал. А вот запахи нюхал.

- Имей ввиду, это будет огромный скандал. Они попытаются опровергнуть все.

- Знаю. Но этого сделать практически нельзя. Свидетелей у меня полтысячи человек. Да еще и вся свадьба, а это считайте - все село.

- Смотри, - сказал Андрей Тимофеевич, - как бы они после этого всего тебе не устроили шашлыки...

В среду и четверг Херсон и область переживали шок. Только разговоров в автобусах, троллейбусах было, что о «Шашлыках для президиума». Я спрятался на даче, на берегу Днепра у своего единственного здешнего знакомого - собкора ТАСС-РАТАУ, очень милого и добродушного человека Григория Кривца. Днем я в кустах удил рыбу, читал какие-то книги, всячески старался отвлечься от грешных мыслей, хотя добиться этого было очень и очень трудно. Вечером Гриша привозил мне свежие вести о происходящем на этажах власти.

Послушав его рассказы, я ни в первую, ни во вторую ночь так и не уснул до утра. Ибо по его «агентурным» сведениям, а они, я знал, всегда были точными, в день выхода газеты дважды по поводу острой критической публикации «Правды Украины» неофициально, без протокола заседало бюро обкома партии. На первом якобы решили, уволить с работы начальника облсельхозуправления А. Журавлева, ибо статья наделала такого резонанса в области, что просто промолчать было нельзя. А поздно вечером будто бы все переиграли. Договорились попытаться доказать, что все написанное - вранье журналиста. Да еще и журналиста с подмоченной репутацией, присланного со столицы на исправление. Журавлев и еще два инструктора обкома срочно уехали в Каховку готовить, так сказать, общественное мнение. «Так что держись, - хлопал меня по плечу Гриша, укладываясь спать, - будут и нам еще шашлыки. Не только для президиума...»

В пятницу после обеда я наконец-то позвонил в Киев, в редакцию. Меня огорошили сообщением о том, что с Каховки пришло несколько телеграмм в ЦК КПУ с протестом против выступления «Правды Украины» по поводу злополучных шашлыков.

- И зачем вам было трогать эту тему? - говорил гнусавым, жалким голосом один из немолодых сотрудников аппарата редакции, от ржавого скрипа которого все во мне похолодело и съежилось. Но не я еще ничего ответить, как в телефонную трубку заорал кто-то другой?

- Сан Саныч, слышишь!?

- Слышу! -крикнул я.

- Это Малахов говорит. Не сцы кипятком. Скажи: ты сам лично шашлыки кушал с ними?

Да нет же, нет. Только запахи нюхал. Я уже редактору об этом говорил, - заорал я в трубку

- Ну и все. Посылай их всех подальше. А это знакомый почерк выгородиться - подключать общественность, слать телеграммы. Не падай духом: поедут люди из ЦК - разберутся. Если было все, как написано, - ты герой...А сейчас садись на поезд и езжай в Крым или Одессу. Передай мне оттуда несколько красивых материалов, как ты умеешь…

Сказав это, Владимир Малахов положил трубку.

«Господи, - сказал я себе. - Опять эти проверяющие из ЦК. А если проверят так же, как московский заведующий сектором Бакланов да инструктор Лисин? Что тогда? Куда податься?»

Я собрал вещи и на целую неделю укатил в Одессу. В редакцию не звонил. Не скрою: жутко хотелось перекинуться словом-другим о происходящем с Гришей Кривцом, узнать, что нового в Херсоне. Но мужественно терпел. За это время написал три статьи. Передал их с вокзала приморского города нарочным в редакцию, с пометкой – «вручить первому заместителю редактора Владимиру Малахову». Пусть в редакции знают, что я жив и работаю.

Только в очередной понедельник под обед, собираясь уезжать из Одессы (но куда - в Херсон на работу, или, может быть, уже уволенный домой?), я набрал редакцию. Услышав мой голос, заведующая стенографическим бюро Тамара Викторовна Белозерова сразу закричала:

- Боже мой, - взмолилась она, - где вы есть? Если бы вы знали как вас тут все искали. И редактор, и с ЦК. Андрей Тимофеевич сейчас на месте, я соединю...

Не успел я и слово сказать, как в трубке послышался глуховат голос Зоненко:

- Алле! Ты что, набедокурил и спрятался в кусты, а редакто - отдувайся? Ты где пропал? В милицию на розыск хотели подавать

- Дак меня же Малахов в Одессу послал.

- И там шашлыки жарить? - После этой фразы редактор не удержался и громко расхохотался. Насмеявшись вдоволь, он дружелюбно сказал: - Ну, ты и да-а-ал! Я давно такого шума не помню. Но могу поздравить. Инструктор ЦК уже вернулся в Киев, не найдя тебя. Факты, говорит, подтвердились...

Я летел в Херсон на двойных крыльях. Несла меня по морю и дальше - вверх по Днепру, ракета на подводных крыльях. А еще одни, похоже, торчали у меня за спиной. Настроение было повышенное. Прямо с вокзала вечером я, схватив такси, помчался домой к Грише Кривцу. Открыв дверь, он на пороге меня обнял и поцеловал. Провожая на кухню, сказал:

- Но ты не думай, что все легко обошлось. Инструктора повезли к родителям невесты. После того, как все опровергли в горкоме партии, в парткоме. Кстати, члены правления колхоза, в сельском совете тоже подтвердили - ничего подобного не было, дескать, Горобец наврал, «Правда Украины» опозорила дочь местного механизатора на всю республику.

- Так кто же тогда внес ясность? - не удержался я.

- Инструктор оказался молодец. Он сразу заподозрил, что здесь что-то неладное. Слишком все гладко против тебя идет. Все говорят как по-писаному. В том числе и родители невесты. Вот он и потребовал: давайте-ка еще заедем к другим сватам. Сопровождающие зароптали. Не нужно, мол. Стали друг друга посылать предупредить других сватов о визите высокого гостя из столицы. А инструктор вдруг говорит. Как раз, дескать, предупреждать их и не нужно. Давайте все вместе сейчас и подъедем к ним. А там и ехать никуда не нужно было. Оказалось, родители жениха живут всего в каких-то метров двести - не больше. Вот и пришла вся свита нежданно-негадано в подворье жениха. А гонца власти не успели послать, предупредить, что и как говорить нужно. Кабанчика дали за брехню против тебя родителям всего лишь невесты, - говорил Гриша, глубоко затягиваясь дымком сигареты. – Дали так, чтобы другие сваты об этом ничего не знали. Пожадничали, стало быть. Потому и прокололись. Вот вторая сваха, ничего не подозревая о сговоре и о проверке, выложила все начистоту, что у нее только и было на сердце. О позоре, с каким свадьба битый час под домом культуры ждала, пока в комнате Счастья начальство пообедает, да еще полчаса, пока уберут посуду. Сопровождающие заслышав это, как рванут во все стороны, кто куда. Словом, Содом и Гомора получилась... Секретари обкома, заслышав о провале твоей дискредитации, сразу на дальние села разъехались. Инструктор ЦК потратился в обком, встретиться не с кем - никого из начальства нет. Все сбежали - лишь бы с киевским проверяющим после поездки в Каховку не встречаться. Словом, с тебя могорич, - закончил свой рассказ Гриша. - И знаешь за что?

- Откуда же мне знать?

- За то, что теперь больше тебе никогда не предложат квартиру в Херсоне… Что ты, как минимум, остаешься киевлянином.

Он весело расхохотался. И я, разумеется, тоже. За это просто нужно было выпить.

Дабы закончить тему шашлыков, забегу немного вперед во времени. Лет через семь, а, может, и восемь после всех этих событий я однажды неожиданно для себя и для большинства присутствующих попал в Киеве в тесную вечернюю компанию мужиков. С коньяком, хорошей закуской. Был среди всех здесь и Михаил Михайлович Кушнаренко. Гость, как он именовался, из Херсона.

В пору моего приезда в южную ссылку был М. Кушнаренко председателем облисполкома. А когда Адольфа-Андрея Гиренко направили на укрепление в Крымский обком Компартии Украины, Михаил Михайлович стал первым секретарем обкома партии, полноправным хозяином Херсонщины. Он хорошо, как говорят, в деталях и цветах знал, как разворачивались события по привязке меня к Херсону жильем и желании партийной власти, что уж тут скрывать, дискредитировать меня в описанных выше каховских событиях. В ту пору второй человек в области, он был одним из прямейших участников шашлычной баталии.

Понимая все это, мы оба молчали весь вечер, думаю, хорошо зная, о чем молчим.

А потом, под занавес встречи, Михаил Михайлович вдруг попросил слова. Видать, все-таки не выдержал, решился. И сказал:

- Когда Андрея Гиренко забрали в Крым, на должность первого секретаря обкома выдвинули мою кандидатуру. Пришлось пройти не простой процесс собеседований и согласований. От Киева и до Москвы. Надлежало всем до одного угодить - понравиться. Все я вынес, перетерпел. Всех прошел. Осталось получить добро одного-единственного человека - члена Политбюро ЦК КПСС Владимира Васильевича Щербицкого. Как он решит - так и будет. Причесался, прибодрился я - захожу к нему в кабинет. Он поднимается из-за стола, идет мне навстречу через весь кабинет, берет мою руку в свою и вдруг говорит своим глуховатым басом: «Скажи, Михаил Михайлович, а в Херсоне еще подают шашлыки для президиума?» Я и обомлел…

ОПЯТЬ В РОДНОЙ «ИМПЕРИАЛ»

Да, иногда так бывает, что одна острая публикация делает имя журналисту. Как эта мне - в Херсоне. После ее выхода в свет я, кажется, ни на один день не имел отбоя от различного рода ходоков. Многие люди увидели во мне защитника от многих бед. Обращались, как правило, те, кто уже прошел через все - суды, прокуратуры, партийные органы. Не скрою, очень много надоедали обыкновенные склочники. Но куда деться, приходилось тратить время и на них.

Однажды я пришел в профком Херсонского электромеханического завода. Только начал разговор по делу, как без стука вошел в измазанной, видавшей виды робе человек.

- Где здесь корреспондент «Правды Украины»? - спросил.

Нужно было откладывать все свои дела, внимательно выслушать. Но то, что он поведал, не укладывалось в мерки тогдашней действительности. Человек страдал одним из сложных желудочных заболеваний. Врачи приписали лечение. Но единственный санаторий данного профиля «Империал» находился только в Карловых Варах. Болезнь и настойчивость сделали почти немыслимое - через Укрсовпроф моему визави выделили именную путевку для поездки в Чехословакию. Одну путевку на всю область. Человек собрал документы, чемоданы, пришел в облсовпроф получить путевку, а ее там не оказалось. Путевку силовым методом взял кто-то из руководителей области и укатил уже в Татры, оставив больного «желудочника» без надежды на улучшение здоровья.

Расспросив токаря о деталях сего происшествия, я чуть ли не бегом помчался в облсовпроф. «Неужели такое может быть?» - все спрашивал себя по дороге.

Видимо, в тот день мне просто везло. Пройдя в приемную председателя облсовпрофа, я его на месте не застал. И это, видимо, было моей первой крупной удачей. Ибо если бы этот человек, а речь идет о недавнем первом секретаре Каховского горкома партии Григории Махлае, который активно помогал топить концы в воду с шашлыками, оказался в своем рабочем кабинете, мне, наверное, ничего бы толком не удалось здесь разведать-разузнать. На месте оказалась всего лишь один из заместителей, женщина. Вот к ней я и постучался.

С виду это была дама лет за сорок. Несколько минут общения как бы обо всем и ни о чем конкретно дали мне возможность сориентироваться, понять, что она не замужем (скорее всего и не была, пердпочтя карьеру домашнему уюту) и к тому далеко не вполне удовлетворенная своим служебным положением. Я знаю тип таких женщин. Они стреляют без предупреждения, когда чувствуют, что благодаря чьему-то падению можно хоть на шажок подняться выше к солнцу.

Это был именно тот самый случай, когда неудовлетворенная женщина могла  удовлетворить свое внутреннее содержание.

Я только заикнулся о Карловых Варах, об «Империале», о пропавшей путевке, как по лицу зампреда облсовпрофа пробежала загадочная улыбка.

- Ладно, - сказала она, - не пересказывайте всего, я достаточно хорошо информирована обо всем, о чем идет речь. Все это, к большому сожалению и стыду, правда. Путевку в рабочего бесстыдно забрала и присвоила заместитель председателя облисполкома Александра Козуб. Знайте, вам здорово повезло, что вы попали именно ко мне. Ибо вам никто бы этого не сказал. Это держится в строгом секрете. А я лично полагаю, что эта барышня уже совсем обнаглела, и я вам сейчас это докажу...

Она быстренько кому-то перезвонила, дала какие-то указания по документации, и через несколько минут в кабинет вошла молодая женщина с кучей папок в руках. Мы втроем их быстро разложили по столам и подоконникам. Моему взору предстала следующая картина. К тому времени некая Александра Козуб, проработав в должности заместителя председателя Херсонского облисполкома около одиннадцати лет, тринадцать раз (!) съездила за счет профсоюзов, бесплатно       в санаторий «Империал» под Карловыми Варами. За это время ей дважды удавалось свозить с собой еще и мужа.

Каждый раз она отбирала путевку вот таким бесстыдным и наглым образом у кого-то из людей, - утверждали раскрасневшиеся от поиска корешков дорогих путевок женщины.

- Переписывайте быстренько номера путевок за каждый год и строчите вашу убийственную статью. Знайте, это документы строгой отчетности, их сменить уже невозможно, - подчеркнула хозяйка кабинета. - Только, если можно, сохраните в тайне источник информации. У нас ведь такой мир...

Когда я направлялся к выходу из облсовпрофа, меня внезапно окликнула секретарь из приемной председателя.

- Товарищ Махлай вас может принять, - заявила неожиданно она.

- Спасибо, передайте, что я в следующий раз загляну, - ничего не оставалось, как крикнуть мне в ответ.

К пишущей машинке я добрался почти бегом, изрядно вспотевшим. Сразу же настучал по дороге придуманный заголовок: «Опять в родной «Империал». После этого заставил себя сделать паузу, дабы не получилось все рожденным как бы впопыхах, перевел дух и позвонил все знающему в городе и области Грише Кривцу. Нужен был какой-то внешний толчок или даже скорее интеллектуальный фильтр. Как-то не верилось, что столько удач слетелось ко мне в один день. Гриша все внимательно выслушал и своим спокойным, рассудительным тоном сказал:

- Тебе улыбнулась удача потому, что зампред облсовпрофа спит и видит себя в кресле заместителя председателя облисполкома. А вообще-то, чувствую, это будет страшная бомба, которая, скорее всей выкинет тебя из нашего края...

- Гриша, - сказал я, широко улыбаясь, - нужно ведь когда-то и домой возвращаться.

Последнюю точку в статье я поставил за полчаса до отлета вечернего самолета на Киев. Таксисту я уплатил вдвое больше положенного, лишь бы он за пятнадцать минут доставил меня к летному полю. Да это был мой день. Красивая, синеглазая женщина, которая последней в аэропорту регистрировалась на вечерний рейс до столицы, без особых уговоров согласилась утром отвезти письмо непосредственно в редакцию. Я ее чуть не расцеловал. Поскольку на это не отважился, - жалею и по сегодня...

В тот же вечер я позвонил главному редактору Андрею Зоненко домой.

- Андрей Тимофеевич! - сказал как можно спокойнее. - Завтра вам занесут материал, похлеще шашлыков.

- Слушай, - ответил он весело. - Ты, наверное, хочешь, чтобы меня досрочно уволили на пенсию. Или чтобы тебя там прикончили.. .У тебя же дети малые. - А потом после паузы додал, - ладно, я посмотрю.

В день выхода газеты с упомянутой публикацией из Херсонского обкома партии в чехословацкий санаторий «Империал» полетело экстренное сообщение: «Александре Козуб срочно явиться на бюро обкома партии». До приезда заместителя председателя облисполкома в Херсон ей заочно, проверив увиденные мной в облсовпрофе документы, на бюро обкома Компартии вкатали строгий выговор с занесением в личное дело за нескромность. На том же заседании бюро решили постановить вопрос на сессии облсовета о пребывании ее на высоком руководящем посту.

За четыре месяца моего пребывания в южной ссылке тираж «Правды Украины» в Херсонской области вырос с десяти до девятнадцати тысяч экземпляров. Это был ответ читателей вниманием к изданию, которое пошло  на открытую конфронтацию со скомпрометировавшей местной партийной властью. В редакции мне сказали, что подобного результата не добивался никто и никогда за всю полувековую историю издания.

Никто, разумеется, уже не искал меня с ключами от квартиры. О таком просто забыли. Напротив, заговорили о том, чтобы я платил проживание в общежитии партийных курсов, где сперва мне представили маленькую комнатушку. Словом, к моей радости, местная власть переходила в наступление с целью выдавить меня из Херсона. В редакции тоже стали понимать, что после серии громких разоблачительных публикаций нечего было и думать о том, чтобы я мог оставаться и дальше работать собкором в этом южном городе.

Пройдет после этих событий без малого десяток лет. Работая главным редактором «Правды Украины», я однажды пригласил Андрея Зоненко, бывшего своего шефа, старого газетного волка, на какое-то торжество в редакции. Когда после ужина мы остались в кабинете в кругу нескольких человек, Андрей Тимофеевич неожиданно сказал:

- Ты, конечно, и не знаешь, не подозреваешь, что мне с Москвы дважды звонил заведующий сектором печати ЦК КПСС Виктор Бакланов, приказывал, чтобы я тебя ни в коем случае не переводил в Киев. Они считали, что твое место - провинция. Но я не послушался. Может быть, впервые так поступил. Потому что знал, это не столько воля Бакланова, московского ЦК, как желание твоего здешнего «друга», который затаил на тебя черную злобу. Ужасную злобу...

Я знал, что Зоненко не лукавит, говорит правду. Ну, хотя бы потому, что рассказывая о звонках из Москвы, употребил это выражение – «…я не послушался. Может быть, впервые». В редакции хорошо был известен панический страх Андрея Тимофеевича перед ЦК и перед начальством вообще. За это его несколько и недолюбливали журналисты-правдоукраинцы. Лучше всего он, к сожалению, умел исправно брать под козырек. А чтобы отстоять кого-то, если нужно, добиться чего-то для коллектива перед вышестоящей инстанцией, - этого он просто не умел делать, или, может, боялся разгневать начальство. Потому порой и были в обиде на него бывшие подчиненные. Ибо это всегда поворачивалось недополученным жильем, других материальных благ для коллектива. Однако, как человек, в своих поступках, выводах, если это принципиально не шло в разрез с генеральной линией партии (а эту черту Зоненко больше всего боялся переступить), был он человеком мягким и добрым. Терпеливым. Любил шутку. Умел выслушать и понять. Всегда с уважением относился ко мне, и я отвечал ему тем же. Андрей Тимофеевич остался для меня дорогим и близким человеком.

«Я МОГУ ЗАБЫТЬ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЖЕНЫ МОЕЙ ФИРЫ, НО ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ТОВАРИЩА ЛЕНИНА НЕ ЗАБУДУ НИКОГДА»

Впрочем, мне всегда, за исключением одного только раза, возло на руководителей. С первым своим редактором (будущим) я познакомился за несколько месяцев до окончания школы, весной 1966-го.  Это как раз была та пора, когда продолжались пертурбации с районным делением. До 1959-го и мое крупное село Джурин на юге Виннитчины, за полсотни километров от границы с Молдовой, было районным центром и даже гордо величалось городом. Что, конечно, выглядело и наивно, и смешно.

За это время оно несколько раз, что называется, переходило из рук в руки по части районного подчинения. С 1 января 1965-го районный центр образовали в Шаргороде, что в некие древние времена носил название Малый Стамбул и владел даже Магдебургским правом. Старый еврейский городок расположился в восемнадцати километрах от Джурина.

Как я теперь понимаю, в новообразованной редакции катастрофически не хватало кадров. И потому, когда я, школьник, печатавший до этого в жмеринской районке (село мое относилось и к этому району) свои первые стихи и маленькие информации, написал в шаргородский «Комунар» небольшую статью о молодежном коллективе фермерских доярок, в редакции очень ей обрадовались. Сперва со мной переписывались, давали какие-то небольшие задания. А весной, наверное, в апреле, меня вдруг с урока позвали прямо к директору школы.

Помню, что ходил я тогда в кирзовых сапогах и зеленоватой фуфайке. На плечах был потертый отцовский пиджак. Я стеснялся своего внешнего вида. Но что поделать, лучшего не было. Да и бедность тогда не считалась пороком.

В кабинете директора сидел чернявый мужчина с вьющимися волосами на седеющей голове. Было заметно, что правую руку он не разгибал в локте. Как потом я узнал, она была прострелена на войне.

- Вот к тебе приехал редактор районной газеты, - сказал директор.

Я, разумеется, растерялся и остановился у двери, по-школьному опустив голову. И основном обо мне говорили редактор и директор. Гость настаивал на том, чтобы меня перевели на заочное отделение и я буквально с завтрашнего дня переходил на работу в районную газету. Дескать, зачем ему эта школа, он уже готовый журналист. Если, мол, мама наградила его даром владеть пером, никакая школа, ВУЗ не научат лучше.

Директор школы, тоже фронтовик, Наум Борисович Блаватник, хорошо поставленным голосом отвечал, что и речи не может быть о обучении, экстерне. Похоже, заявление редактора его даже оскорбило.

- Он что - Ленин? - громко говорил, как кричал, директор. Он это делал так потому, что в войну был авиамехаником, обслуживал самолеты, и ему постоянно приходилось перекрикивать шум работающих двигателей. - Пусть закончит школу, как все. Тогда и забирайте. Нехай пишет стихи еще в школе. И научится их лучше читать со сцены. Чтобы на отчетном концерте не сбивался, как это было недавно. А то свои стихи, а он их выучить наизусть не может...

Я сгорал со стыда, рассматривая носки перепачканных сапог, потому что ни весной, ни осенью пройти в центр из той части села, где я жил, не вымазавшись по уши в грязи, было просто невозможно. Мне хотелось провалиться сквозь пол, убежать от всего этого. Я был уже не рад, что писал эти проклятые стихи, из-за которых не имел прохода ни в школе, ни на улице, поскольку все дразнили меня поэтом. И этот человек тоже приехал из-за стихоплетства и моей писанины. Но что поделаешь, стихи жили во мне. Как где-то я прочитал:

«Поэзия - пресволочнейшая штуковина, существует — и ни в зуб ногой!».

Было стыдно еще и потому, что Наум Борисович был отцом Ляли Блаватник, нежной, красивой девушки, которая с подружкой Леной Забаратой сидела за партой как раз впереди меня и каждый раз, закидывая свои непокорные длинные косички на спину, обдавала меня запахом чего-то особенного, дурманящего и дразнящего. От чего еще больше хотелось писать стихи и любовные записки. И не только ей. А еще и Наташе Смалюх, несколько сумбурной и потому неповторимой восьмикласснице, за которой тоже сохло полшколы парней.

Ну и что, что я был с отдаленного уголка села, который почему-то все брезгливо называли Кореей, что к нашему дому, когда общество уже строило коммунизм, еще не подвели электричество? А я при свече на Корее как напишу стихотворение для Ляли или Наташи, они обо всех моих соперниках забывают сразу. Или это только так мне казалось. А Натальина мама, сельский врач и красивая видная женщина родом откуда-то из России, как-то даже сказала: «Пусть лучше Наташа встречается с Сашей, он мальчик начитанный и пишет красивые стихи. А от остальных все равно никакого толку. Останутся в селе пить самогон и лупить своих баб».

Вот что такое слово и стихи. И я не знал, то ли благодарить мне судьбу за это дивное умение, то ли хулить ее. Ибо выслушивать от Наума Борисовича уколы, да еще перед чужим человеком, было, согласитесь, крайне неприятно. Разве мог я рассказать им сейчас в кабинете, что сбился я на концерте, на который собралось чуть ли не все село, не потому, что забыл свое же стихотворение, а оттого, что именно в тот момент, когда я вышел на сцену и стал декламировав поэзию, в один из передних рядов пробилась сквозь толпу в проход Наташа Смалюх и на моих глазах втиснулась, чуть ли не на руки села моему главному сопернику по ухаживанию за ней Грише Хашко. И довольный, как слон, белолицый Гриша такую смастерил мне рожу из зала, что я поперхнулся, запнулся, повернулся и ушел со сцены.

- Пусть он решает сам, - вдруг говорит редактор. - Он уже взрослый.

- Взрослым он станет тогда, когда получит аттестат, - отвечает Наум Блаватник. - А сейчас он мой школьник.

Переговоры в кабинете директора закончились тем, что редактор предложил мне сразу после выпускного вечера выходить на работу в районную газету. Я послушался его, так и сделал. Встретив со всеми выпускниками рассвет после выпускного вечера, первым же автобусом уехал в редакцию. В шестнадцать мальчишеских лет, потому что в школу я пошел как бы несколько раньше положенного срока.

Моего первого редактора звали-величали - Андрей Иванович Катеринич. Можно рассказывать целые легенды об этом не простом несколько странном человеке. Но с сегодняшних позиций я понимаю, что был он продукт своего времени.

Скажем, больше всего он бахвалился тем, что был членом бюро райкома партии. Входил в партийную девятку, которая, считалось, руководила районом. Он подчеркивал это, где нужно и не нужно.

Больше всего мне запомнился в связи с этим инцидент, на проселочной дороге под Шаргородом. Ехал редактор своим Уазом, а его вдруг возьми и обгони «Москвич»-пикап. Побагревший от такой дерзости, Катеринич приказал водителю: «Немедленно догони и останови наглеца».

УАЗ рванул, что было в нем мочи, и за несколько минут перекрыл дорогу «Москвичу». Из него вышел удивленный механик одного из колхозов Владимир Пивторак.

- Здравствуйте, Андрей Иванович! - поздоровался он, не понимая, что происходит.

- Ты мне здесь бирюльки не играй, не раскланивайся, - заорал что есть мочи Катеринич. - Кто тебе дал право обгонять члена бюро райкома партии? Кто научил тебя такой наглости?

- Правила дорожного движения, - дерзко нашелся механик.

- А если бы здесь в машине был Довгань? (Довгань - это первый секретарь райкома партии).

- Но вы же не Довгань, - еще больнее укусил Катеринича острый на слово и не по временам гордый, смелый Пивторак. - И не покойник, и  сотрудник ГАИ, которых как бы не положено обгонять...

- Ладно, - как ошпаренный подскочил редактор, засуетился возле двери своей машины, забираясь в нее. - Теперь ты у меня попляшешь. Будешь знать, десятому закажешь, как обгонять машину члена бюро райкома партии. Останешься без партбилета и работы. Пешком ходить будешь. Тогда уж точно не обгонишь...

Вы думаете, это басня? Увы. Где-то в архивах пылятся документы о заседании бюро Шаргородского райкома партии, где на полном серьезе рассматривалось персональное дело механика колхоза «Украина» и 1 села Гибаловка Владимира Пивторака, который повел себя нескромно, обогнав на своем служебном авто машину члена бюро райкома партии. Амбициозный Андрей Катеринич раздул из этого всего персональное дело коммуниста. Сперва его соратники по бюро принимали все со смешком, однако услышав о том, что поступок Пивторака не понравился и первому секретарю райкома партии Василию Довганю, надели на себя непроницаемые маски истязателе и такое вытворяли на заседании, что сегодня с этого можно было написать юмористическую пьесу в стиле Жванецкого. Причем, колхозному трудяге все-таки записали выговор в личное дело. За нарушение партийной этики. Вот так! И не меньше.

Шаргород - местечко, где еврейская хитрость плотно соседствует с хохлацкой продажностью и наивной простотой, знает подобных историй столько, что хоть отдельную книгу об этом пиши.

Вот, к примеру, эта. Как-то Василий Довгань, гроза и сила района, первый секретарь райкома партии, ушел в отпуск. А дело как раз было в те дни, когда праздновали очередной день рождения Владимира Ульянова (Ленина). Вот кое-кто из руководителей и расслабился. Подумал: дескать, первого секретаря райкома на месте нет, зачем идти торжественное заседание по случаю дня рождения вождя мирового пролетариата? Лучше это время провести в каком-нибудь застолье.

Руководство райкома поручило редактору районной газеты Андрею Катериничу переписать имена тех руководителей, которые не явятся на торжественное заседание в районном доме культуры, подготовить соответствующее предложение на бюро. Андрей Иванович любил такие вещи. И всегда готов был стараться. Не мешкая, он взял на карандаш всех, кто проигнорировал ответственное партийное мероприятие, и внес такое предложение: провести заседание бюро райкома партии по «разбору полетов» в четыре часа утра следующих суток. Заслушать на нем нерадивых.

Поскольку А. Катеринич слыл земляком и другом В. Довганя, возражать никто не пожелал. Кто знает, а вдруг он это предлагает указке самого Василия Ивановича.

Первым в четыре часа утра, поднятый с постели звонком дежурного райкома партии, прибежал перепуганный директор райпромкомбината Михаил Винокур. Изворотистый и пробивной, он начинал свою карьеру из цеха безалкогольных напитков, не имея даже среднего образования. Винокур вскоре стал в буквальном смысле кормить не район, производя и хлеб, и колбасы, и воду. Его жена, чернобровая Фира, была известна всему району, поскольку в самом центре города всю жизнь торговала. То в кафе, то в единственном здесь ресторане «Левада». Когда людям нужно было встретиться или пообедать, все договаривались в определенное время явиться к Фире Винокур.

А.Катеринич предложил за неуважение к памяти вождя мирового пролетариата, его славному дню рождения исключить товарища Винокура из рядов ленинской партии.

Что случилось с Винокуром! Он буквально взмолился:

- Уважаемые члены бюро райкома партии! - Сказав эти слова, Михайил картинно поднес руки вверх, словно к иконе. - Прошу поверить, я был очень занят на работе и просто забыл о дне рождении товарища Ленина. Но я прошу поверить так же мне в том, что с сегодняшнего дня я могу забыть день рождения моей Фиры, но день рождения товарища Ленина буду помнить всегда... Всю оставшуюся жизнь…

После этих слов он рухнул на колени перед членами бюро райкома партии и, как заклинание, повторял:

Я впредь могу забыть день рождения Фиры, но день рождения товарища Ленина теперь не забуду никогда...

Второй секретарь райкома партии Николай Подолян громким голосом заключил:

- Товарищ Винокур! Решением бюро райкома партии вам объявлен строгий выговор с занесением в учетную карточку. Чтобы вы впредь помнили день рождения товарища Ленина наравне с днем рождения уважаемой жены вашей Фиры. Поднимитесь с колен.

КАК Я В МИНИСТРЫ ХОДИЛ. ПЕРВЫЙ РАЗ...

Предстоящие президентские выборы 1994 года накатывались с неумолимой быстротой. Сколько я ни пытался разобраться в самом себе, понять, кого мне лично нужно поддерживать в гонке, это было необычайно трудно. Да, если бы этот вопрос возник тогда, в конце восьмидесятых, я бы не задумываясь поддержал Л. Кравчука. Ибо в моей жизни он сыграл очень важную, отеческую роль. Своими действиями Леонид Макарович показал, что человек он весьма рассудительный и умный, сказать бы - совестливый, человечный, он - настоящий боец. Но что вполне закономерно: люди и обстоятельства со временем меняются. Я уже точно знал, что, как президент, Леонид Макарович мне не совсем подходит. Мне, например, далеко не по душе были его заискивания перед западом. Все структуры высшей государственной власти обсели иностранные советники. Мы говорим о суверенности, но в то же время сами, и, прежде всего действиями пана президента, лезли в зависимость от заграницы и экономическую кабалу.

Приходилось удивляться и тому, какие люди выдвигались на важные государственные посты, кто назначался в число советников и входил в ближайшее окружение Президента. Положим, меня больше всего удивлял Павел Кудюкин, который буквально ногами открывал президентский кабинет. Я же убедился на личном опыте, что этот человек мог, глядя тебе в глаза, на черное говорить белое. В моем рабочем сейфе, к примеру, лежало несколько договоров на оказание спонсорской помощи газете за подписью руководителя Черноморского морского пароходства. Но при каждой встрече, при каждом телефонном разговоре президент БЛАСКО весьма серьезно утверждал,, что деньги вот только сегодня, только что отправлены на редакции. На самом же деле, никогда, ни одного доллара США, украинского карбованца так и не поступило с Одессы, хотя П. Кудюкни обещал помочь нам больше года.

Подобных людей в окружении первого президента Украины было много. Но главную скрипку играли при дворе несколько иные действующие лица. Это Лариса Скорик, Дмитрий Павлычко, Богдан  Тернопильский.

Со всеми этими людьми я не просто был знаком, а можно сказать, - близок в деловых отношениях. Важным координатором в администрации президента был моложавый мужичок в черной борой Богдан Тернопильский. Он занимал сравнительно невысокий пост - сотрудника управления территорий администрации президента. Но именно в его кабинете, на пятом этаже президентского дворца, решались многие вопросы. Потому, что именно сюда, к пану Богдану, очень часто, если не сказать ежедневно, приходила Лариса Павловна Скорик. Сюда же забегали братья Горыни, приходил Николай Поровский. Видел я тут и Василия Червония. Очень часто звонил сюда Дмитрий Павлычко. Это был своеобразный штаб демократических сил при президенте Украины того времени.

В центре всех событий была, разумеется, Лариса Павловна. Деловая, активная. Острая на слово. Она имела непосредственное и прямое влияние на Леонида Кравчука. Чуть ли не в любое время суток она обладала правом на общение с главой государства. Пани Скорик могла подняться со стула и сказать, что сейчас вот идет к президенту «Какие нужно решить вопросы?» - иногда спрашивала при этом Богдана. Он был у нее, словно начальник штаба, правая рука. И как деловой советник. Вдвоем они обсуждали разные вопросы государственного устройства и кадровые назначения. Если нужно было решить что-то очень важное, подключали к этому Дмитрия Павлычко, который был своеобразным некоронованным вице-президентом при президенте Л. Кравчуке. С ним Леонид Макарович советовался во всем. Без него, кажется, не принимал ни одного сколько-нибудь важного решения.

Если без Павлычко было не обойтись, тогда Л.Скорик и Б. Тернопильский бежали через дорогу, в белое здание напротив администрации президента, где размещались комиссии Верховной Рады. Там находился кабинет Дмитрия Васильевича, руководителя одной из комиссий парламента.

Очень часто к пану Богдану приходила его жена - Светлана. С виду -  маленькая симпатичная корейка. Но, если не ошибаюсь, корнями своими она походит откуда-то из народов севера России. Было несколько странно слушать, как эта женщина прекрасно владеет украинским языком, как она свободно обсуждает с мужем и Ларисой Павловной проблемы внутренней и внешней политики Украины, ругая поганую Московию, и на чем свет стоит - коммунистов. Она даже выступала на митингах. Ее не без помощи, разумеется, мужа Богдана не раз показывали по телевидению.

Политическая карьера жены, похоже, для пана Тернопильского была, как я вскоре  понял, частью его жизни. Он чем мог, пособлял ей в публичности. С особым упоением Богдан слушал, иногда поправляя, так сказать, кабинетные выступления Светланы,

Еще в начале наших встреч он однажды спросил меня:

- А вы знаете такого политического деятеля, как Светлана Ли?

Я подумал и ответил, что «да, знаю», что слышал это имя, а потом мы в «Правде Украины» как-то печатали несколько ее небольших публикаций на политические темы, которые, кажется, приходили к нам по почте. Они показались нам актуальными, отвечали злобе дня.

- А саму ее знаете? - не отставал Богдан.

- Думаю, что нет, лично не знаком.

- Так это же моя жена, которая только что ушла, попрощавшись с вами, - он с огромным удовольствием смеялся над моим удивлением. А может, и над тем, что я не знаю такого политического деятеля, как Светлана Ли.

Не скрою, мне многое импонировало в этих людях. Они как бы и добра хотели Украине. Одного никак не воспринимал я - чувства их оголтелого антикоммунизма. Да, предыдущий политический строй зижделся на значительных перегибах. Но ведь и многое, очень многое в жизни было таким, чему нужно позавидовать всей остальной цивилизации. Но это друзьями Богдана совсем не бралось в расчет. Точнее - отметалось напрочь. Виделось им только одно: что они комуняки. Стало быть, всех их нужно тянуть к «гиляке». Все иные восприятия просто игнорировались.

Еще свежи были в памяти события октября 1993-го, когда танком прямой наводкой был расстрелян Верховный Совет России. Богдан очень часто повторял свою тираду в отношении этого:

- Какой дурак был Ельцин, какой дурак! Ему надлежало дать возможность всем комунякам выйти на улицы. Спровоцировать их близкую победу. Чтобы все они повылазили из нор. Раскрылись, а потом перестрелять всех до единого, перетоптать танками. Там бы и наши многие полегли. А то ведь и здешние ездили защищать Белый дом.

 Вот этот политический экстремизм, замешанный на откровенном иезуитстве, настораживал и пугал меня. Как можно до конца доверяться людям, которые даже не приемлют точку зрения огромной части населения страны? Я не хочу сказать, что все из них были коммунисты или убежденные их сторонники. Идеология былой власти, которая все-таки много хорошего делала для простых людей, оставила заметный след в душах миллионов и миллионов. И с этим не нельзя было не считаться. Особенно в первые годы независимости Украины. Мне казалось, чтобы переубедить тех, кто свято верил в коммунистические идеалы, сделать их своими соратниками, пожалуй, нужно было действовать не так прямо и в лоб, как поступали паны-демократы. А тише и исподволь. Умнее. Мои же знакомые за единственную тактику принимали только лобовую атаку.

Я даже уверен, что Л. Кравчук потому и проиграл на выборах, что этого не учел, что свою предвыборную кампанию он поручил вести демократам - ортодоксам. Жаждущим крови коммунистов. А поскольку люди с левыми настроениями до недавнего времени были практически в каждой украинской семье, они выступали против Леонида Макаровича и панов-демократов, которые были слишком радикальными в отношении минувшего и этих людей, и их бывшей страны.

Комната №509 администрации президента вскоре превратилась в предвыборный штаб. Всем здесь руководила Лариса Павловна. Тут  проводился, прежде всего, анализ печатной продукции. Просмотры периодики, и в первую очередь, таких изданий, как «Независимость», которая ежедневно дегтем мазала Л. Кравчука, подводил к мысли Скорик и Тернопильского, что газеты каким-то образом нужно прибирать к рукам. Ими необходимо управлять. Особенно злило их то, что упомянутое издание в общем-то для демократов было не вражеским, не было и коммунистическим. Но вело откровенную антипрезидентскую кампанию. Им фактически управлял Вячеслав Чорновил, с которым Лариса Павловна и другие демократы к тому времени как раз побили горшки. В. Чорновил чуть ли не каждый день встречался с редактором «Независимости» Владимиром Кулебой и через него определенно влиял на политику издания. Посему, издание по отношению к Л. Кравчуку стала еще агрессивным, когда пан Чорновил стал кандидатом в президенты. Вячеславу Максимовичу было важно отобрать голоса у Кравчука. Фактов для острых публикаций, складывалось впечатление, у В. Черновила было более, чем достаточно. Поэтому публикации «Независимости» выглядели аргументированными и били, что называется, не в бровь, а в глаз.

Поиски влияния на такие издания привели Л. Скорик и Б. Тернопильского к мысли, что в Украине нужно срочно создать министерство информационной политики. Государственный орган, который мог бы в определенной степени смастерить сбрую или хотя бы узду для строптивых изданий. Каковым должен был быть этот политический тормоз, думаю, они себе в точности не представляли, но считали, что свободой слова в Украине все-таки надо в определенной степени управлять через государственную структуру. Как говорится, был бы кнут, а как им ударить - можно изловчиться.

Как-то в моем присутствии они стали думать-гадать, кого бы выдвинуть туда в министры. И вдруг Тернопильский, повернувшись в мою сторону, сказал:

- Что нам искать - лучше кандидатуры Сан Саныча не найти. Главный редактор центральной и влиятельной газеты. Известный человек в стране. Воолевой и настойчивый...

Лариса Павловна осмотрела меня с ног до головы, словно бы увидела впервые, и ответила:

- Кандидатура неплохая. Но все-таки меня коробит это лихое название издания... Ну, спросят, например, откуда он в министры пришел? Ответ: из «Правды Украины». Чувствуешь, Богдан, название с запашком - комуняцкое... Вот это нехорошо...

Зазвенел телефон, кто-то позвал их по очереди к решению каких- то вопросов. Тему позабыли.

Дней через десять мне позвонил Б. Тернопильский и сообщил, что нужно срочно ехать на собеседование к Павлычко.

- Какое еще собеседование? - удивился я.

- На должность министра информации, мы же говорили по этому поводу.

- Так это же был неофициальный разговор.

- Значит, сегодня будет и серьезный, и официальный. Дмитрий Васильевич ждет. Он решит сам, вести вас к Леониду Макаровичу или как дальше быть.

- Но ведь моего мнения никто же не спросил.

- Вот Павлычко и спросит. Езжайте сейчас же, а то у него много дел.

Дальше отпираться было как-то бессмысленно. Я никому ничего не сказав в редакции, поехал на прием к известному украинскому поэту, который, что называется, отложив музу, стал чуть ли не не вторым лицом в государстве. Мне лично сей подвиг не нравился, поскольку я полагаю, что творческий человек, романтик вряд ли может быть хладнокровным политиком. А вот поэт...

Меня всегда одолевало чувство, что это два совсем разных человека. Даже два антипода. Один создавал лирические шедевры, равных которым вряд ли найдешь в украинской литературе. Был несравненньм поэтом-песенником. Как здесь не привести в пример слова самой любимой моей песни, песни-гимна жизни - «Два кольори». Другой - человек, который слишком круто брал в политической тональности, иногда превращаясь в слепого душой политика-ортодокса, в банального площадного охлократа.

Павлычко, как мне показалось, принял меня нехотя. Может, и впрямь дел других у него было множество. Но спросил он как ради формы:

- Ну и что мы с этим министерством делать будем? Возьмем прессу в руки?

- Думаю, что нет, - ответил я.

- Это почему же? - удивленно поднял он вверх дуги бровей, прицелившись в меня своими синими глазами.

- Да по праву демократического общества...

- Ого, до страны с демократическим обществом Украине еще нужно много расти и расти. Лет эдак с десяток-полтора. А вот на этот период роста и нужны вожжи. Хорошие вожжи. Может быть, даже не для всех. Для кое-кого.. .Чтобы не забывали: против политики государства выступать нельзя.

- Наверное, против главы государства, - попытался легонько поправить я.

- Разумеется, - поддержал Дмитрий Васильевич. - Президент святой человек. Он избран народом, и его уважать нужно, а не каждый день мазать дегтем. Вот для этого и нужен режиссер в обличье министра информации...

Минут десять мы разговаривали в подобном ключе, как бы ни о чем. Но вдруг его куда-то позвали, он заторопился, заизвинялся, и ни о чем по существу мы с ним так и не потолковали - не получилось. А может, ему и этого было достаточно, чтобы понять, убедиться в том, что я не очень-то поддерживаю идею создания надзорной ветви государственной власти за главнейшим институтом демократического общества - своободой слова. Прощаясь, Павлычко сказал, что мы еще встретимся по этому поводу. Однако он несколько ошибся. Встретились мы значительно позже, через три с лишним года, аж осенью 1997-го, и совсем не по поводу создания министерства, а в легендарном партизанском краю - Банской Быстрице, что под Катовице, он – как посол Украины в Словакии, я - как участник международного антифашистского форума. У него теперь были другие заботы. 1

После этого разговора и Б. Тернопильский больше не вспоминал о министерстве. Скорее всего, спираль предстоящих президентских выборов закручивалась так туго, что было просто не до этого. Несколько раз звонила Л. Скорик, передавая для печати статьи о Л. Кравчуке. Уговор у нас был четкий - за каждую публикацию, как за рекламу, нужно платить. Редакция выставляла счета, они тут же оплачивались. Лариса Павловна даже спрашивала, дескать, может, вам закинуть сумму, вы назовите только какую, а потом будете вычитать за публикацию. Поразмыслив вместе с членами редколлегии газеты, мы отказались. Не хотелось влезать в долги.

- Ты только возьми их деньги, - размышлял прямой и откровенный первый заместитель Владимир Малахов, - они тут же сядут на голову, и будут диктовать свои условия. Превратишь тогда газету в рекламно-агитационный листок Кравчука. Кто из читателей подпишет такое издание? К тому же авторитет Кравчука в народе, знаешь какой…

Как раз в эти дни я как-то утром зашел по делам к Ефиму Леонидовичу Звягильскому. Стояло знойное лето 1994-го. К восьми утра не лодыри уже многое сделали. Как и рано встающий, исполняющий обязанности премьер-министра. Наверное, он уже достаточно наговорился по телефону. Потому, как только я показался в двери, громко сказал:

- Проходи, садись...

Пока я шел от двери к креслу, он успел поднять трубку и сказать секретарше, чтобы ни с кем не соединяла, махнул рукой на трезвонивший аппарат «сотки». Когда я уже подошел к креслу, Ефим Леонидович вдруг задал мне вопрос, который, видимо, давно его мучил:

- Ты вот скажи мне честно, как журналист, как редактор: кто по твоему предположению победит на выборах - Кравчук или Кучма?

Я посмотрел на него с высоты своего роста, и мне стало вдруг жалко этого человека. Он сидел большой в огромном кресле, но как-то очень неуютно, скривившись. Глубокие морщины, казалось, больше обычного избороздили его крупное, немолодое лицо. Он ждал ответа. Как будто бы оттого, что я сейчас скажу, могло что-то измениться.

Я понимал его душевную внутреннюю тревогу. Поближе к выборам оппоненты, а это работавшая перед ним в Кабмине команда Л. Кучмы, всячески затушевывала подвижки в экономике, случавшиеся при Е. Звягильском. С помощью подкупленной прессы разворачивала целую кампанию против «человека-горы» - Ефима Леонидовича. Он это глубоко переживал. А тут еще какие-то разногласия вышли у него с генеральным прокурором С. Дацюком. Последний уже несколько раз публично выступал против исполняющего обязанности премьер-министра, называя его чуть ли не главным в стране коррупционером.

Но мне не хотелось и обманывать этого немолодого человека. По тому размаху, который раскручивал государственный аппарат с помощью предвыборных штабов, руководимых Н. Михальченко, Л. Скорик, Д. Павлычко, можно было подумать, что предвыборную гонку выиграет действующий президент. Поэтому я, нисколько не лукавя честно заявил, что по моему предположению верх при голосовании будет все-таки за Леонидом Кравчуком. Услышав эти мои слова, Ефим Леонидович заерзал в кресле, повернулся к окну и задумчиво сказал.

- Только бы не Кучма. Не дай бог Кучма. Потому, что тогда мы все пропадем...